Дмитрий Старицкий 
Кровь и почва

Горец (Старицкий) – 5

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=36058398
«Горец. Кровь и почва: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2019
ISBN 978-5-9922-2895-3
Аннотация

За несколько лет пребывания в другом мире бывший землянин, студент сельскохозяйственной академии Савва Кобчик, сделал головокружительную карьеру от необученного по тамошним меркам солдата до известнейшего военного деятеля, чрезвычайного императорского комиссара, наделенного огромными полномочиями. Теперь он еще и барон Бадонверт, владелец многих предприятий, приносящих неплохой доход. Счастливо женат, имеет сына и с неуемной энергией продолжает свою активную деятельность на благо себе, императору, стране и миру. И все это могло бы длиться еще многие годы, однако жизнь неожиданно сделала обратный поворот…

Дмитрий Старицкий
Горец. Кровь и почва

1

В конце января на избрание нового императора электоры собрались, как положено по древней традиции, «на костях», то есть в том же здании, где умер предыдущий монарх империи – Отоний, в его охотничьем замке близ столицы, уютном милом поместье с небольшим двухэтажным дворцом, больше приспособленным для семейного проживания, нежели для парадной жизни, и находящимся при нем аккуратным поселением придворных и дворцовых служителей, обслуживающих императорскую охоту.
В тот же день объявили городу и миру решение съезда электоров. Новым императором четырьмя голосами против двух был избран Бисер Первый, кронпринц королевства Ольмюц. Его единственный соперник по баллотировке граф Тортфорт-старший потерпел поражение.
Остальных претендентов отсеяли электоры единогласно еще в первом туре голосования.
Официальную коронацию и парад назначили через неделю на шестое февраля.
Но уже тридцать первого января охотничий замок, где проходил традиционный торжественный обед, который новый император давал электорам и их малым свитам после принятия новым монархом присяги на верность империи, взлетел на воздух. По слухам, мгновенно разбежавшимся по городу, там погибли все, кто в тот момент находился в здании. В том числе и новый император Бисер Первый.
Как стало известно намного позже, граф Тортфорт, едва весть о взрыве дошла до города, поспешил обвинить в теракте Лигу социальной справедливости. Одновременно было широко объявлено, что интеррекс князь Лоефорт погиб вместе с остальными электорами и императором, и Тортфорт, как полковник императорской гвардии, взял и объявил себя временным верховным правителем империи. О чем тут же его сторонники стали распространять соответствующий манифест. И еще граф ввел в столице военное положение.
Долго потом разные комментаторы недоуменно чесали репу, почему именно военное, а не чрезвычайное положение. Военное положение априори давало неограниченные полномочия главнокомандующему на еще не закончившейся официально войне. Но… фельдмаршал граф Аршфорт числился в списке приглашенных на роковой обед, и Тортфорт, возможно, посчитал его погибшим среди прочих. А вот то, что младший Бисер неожиданно нашел фельдмаршалу более срочное занятие, чем подхарчиться на халяву на императорском банкете, до публики доведено не было. Других логических объяснений не нашлось. И как бы там ни было на самом деле, но в момент взрыва фельдмаршал находился в тридцати трех километрах от его эпицентра.
Имперская контрразведка, которую так и не успел распустить покойный император Отоний, заявила о полной поддержке графа Тортфорта как верховного правителя. Камеры в подвалах ее столичного здания спешно приводились в порядок и уплотнялись к приему новых посетителей. И даже освобождались от неперспективных узников, выбрасывая их в первобытное состояние на улицу.
Однако Лига социальной справедливости вопреки своему обыкновению не спешила брать на себя ответственность за ликвидацию всей верхушки империи. Лига была занята более важной и очень насыщенной программой – разгоравшейся гражданской войной в республике. В Лютеце строили баррикады, и адептам лиги стало совсем не до империи. Не так уж и много их было, этих адептов.
Я на этом обеде не присутствовал, так что все интересное пропустил. Во-первых, чином не вышел для такого мероприятия, во-вторых, был занят – гонял своих мехводов на репетиции к коронационному параду. Дело для них новое, неведомое, в котором есть масса всяких хитростей и нюансов, мною пройденных еще в Российской армии. Техника на параде должна пройти ровно, как по линеечке, и завораживать обывателя имперской мощью. И ею же пугать потенциальных супостатов.
Сводная ротная коробочка рецких штурмовиков и егерей занималась шагистикой отдельно от техники на соседнем плацу городка гвардейских инженеров.
Но вернемся к охотничьему замку. Круг званных новым императором лиц был весьма узок. В него не вошли даже такие ближники нового императора, как генерал Молас и командор Плотто. Даже сын покойного императора, бывший имперский принц Тон не был приглашен. От Ольмюца присутствовали генерал-адъютант короля Онкен и еще пара-тройка придворных персон, имена которых мне ни о чем не говорили. Не сталкивался я с ними. Примерно такой же узкий состав делегаций был и от других электоров. Мероприятие планировалось хоть и протокольное, но неофициальное: собрались, зафиксировали свое лояльное присутствие пред очами монарха, вкусно поели, поговорили на отвлеченные темы, прощупывая позиции партнеров, и все. Потому никаких референтов, бумаг и прочей бюрократии.
Гром от взрыва донесся до военного городка гвардейских инженеров, уже слегка приглушенный лесом. Как только у меня зародилось подозрение о том, что именно произошло, весь ужас случившейся трагедии с заиканием вывалил на нас примчавшийся галопом на взмыленной лошади испуганный вестовой от охраняющих охотничий замок гвардейцев.
То, что случилось, было за пределами понимания аборигенов и своей абсолютной новизной ломало в их представлениях всю картину мира. Но бывшему жителю России двадцать первого века к терактам не привыкать.
Долго я не размышлял. Теракт, он и в Африке теракт. Развернул на плацу бронетехнику, приказал заправить машины водой и керосином под пробку, грузить весь имеющийся в наличии шанцевый инструмент, медицинские комплекты первой помощи и на всякий случай взять полный боезапас. Посадил штурмовиков на броню десантом. А те, кому мест не хватило на броне, разместились на имеющиеся в техническом парке имперской гвардии тягачи и рутьеры. И двинул я все это воинство в сторону охотничьего замка изображать из себя МЧС и медицину катастроф в одном флаконе.
Гвардейские императорские инженеры поспешили за мной пешим порядком. С гужевым обозом.
За врачами послали отдельно, с приказом гнать к охотничьему замку всех, кто только подвернется под руку из их сословия.
Через час хода по хорошей брусчатой дороге мы были уже на месте.
Вокруг замка кучковалась, не зная, что им делать, наполовину контуженная рота дворцовых гренадеров. Растерянность среди императорских гвардейцев была полная, до потери ориентации в пространстве и времени.
Я вскочил на крышу броневика и, изображая из себя рассерженного Шойгу, выстрелил несколько раз из пистолета в воздух. И когда привлек к себе внимание, начал раздачу пилюлей, вперемежку выдавая ценные указания по разбору завалов.
Не сказать, что я такой уж сильный специалист в этом деле, но, по крайней мере, представлял, что нужно делать и в какой последовательности.
Нарядных гренадеров использовали в качестве грубой рабочей силы. Неча им херней страдать. Здоровые отборные лбы, каждый не меньше ста восьмидесяти сантиметров ростом. А физический труд на свежем воздухе – лучшее лекарство от легкой контузии. Мои немногочисленные рецкие саперы взяли на себя функции бригадиров гренадеров. А там и императорские инженеры подтянулись. И появилась возможность перекинуть на знающего человека должность прораба.
В два бульдозерных отвала и один кран сдвигали большие каменные фрагменты обрушившихся конструкций, остальная бронетехника оттаскивала их в сторону тросами на буксире. Стропальщики из штурмовиков были не ахти, но других-то вокруг и вовсе не находилось.
Еще через час адской работы раскопали парадный обеденный зал.
Император и рецкий герцог были еще живы, хотя и сильно контужены. На их счастье, они отошли за колонну из цельного камня перекурить и пошептаться, и эта колонна, сбив их с ног, упала косо на массивную большую малахитовую вазу, оставив им в завале некоторое жизненное пространство. Повезло… Чего не сказать об остальных, заживо раздавленных, гостях и лакеях. Те же, кто на первом глухом этаже пребывали, вдобавок еще задохнулись от ядовитых дымов шимозы.
По мере разбора завалов трупы гостей сносили на боковую парковую аллею и складывали в ряд согласно списку приглашенных, отдельно от них на другой дорожке – придворных и дворцовых служителей, а также внутренний парадный гвардейский караул. Некоторые трупы были настолько обезображены, что их опознали только по характерным деталям одежды и специфическим орденам входящих в империю королевств и герцогств. Церемониймейстера императорского двора узнали только по позолоченному посоху, который упавший ригель вбил в его тело.
Причина взрыва явственно читалась на обломках охотничьего замка. Экразит. Местами развалины оказались окрашены желтой пыльцой невзорвавшегося пикрина и черными подпалами копоти. Это сколько же взрывчатки заложили, чтобы вызвать такие фатальные разрушения крепкого здания? Кто-то решил действовать наверняка, и чтоб без осечки.
Начавшийся пожар быстро погасили, растащив его и забросав снегом.
Подтянувшиеся вслед за нами гвардейские инженеры готовы были землю есть, доказывая, что боевого экразита на их складах никогда не было. Для полигонных условий им всегда достаточно было аммонала. И вообще, судя по сохранившимся фрагментам, в качестве основной взрывчатки использовали обычный желтый краситель на основе пикриновой кислоты и нитраты для полевых удобрений. В мешках. Фасовка гражданская. А вот инициирующий состав – тротил. А его так просто не купить. Подрыв осуществили по проводам с помощью динамоэлектрической машинки с реечным приводом. Других тут и не изобрели пока. Оставшиеся от взрыва провода нашли достаточно быстро под слоем дерна и раскапывали их почти на километр в сторону от дворца. Причем медные эти провода были не только посеребрены, но и хорошо заизолированы шелковой нитью с битумной обмазкой в несколько слоев. Последний слой был еще и освинцован. Серьезно готовились террористы. Саму адскую машинку не нашли – злодеи, видимо, унесли ее с собой. Остались на месте инициации подрыва только следы от лошадиных копыт, которые зримо уходили на столичный тракт. Ищи-свищи дальше следы на брусчатке. Ловите конский топот, как говорится.
– Морской провод островитян, господин командор, – показал мне ископаемый кусок проволоки с зачищенными концами гвардейский инженер-майор Лебенфорт. – Точно такой же провод островитяне используют для управляемого минного поля в акваториях своих портов. Ему вода нипочем. Может, это вообще были не наши?
– Ага… – усмехнулся я. – Включи мозг, майор. Канавки тут в парке копали и косметику на ландшафтный дизайн наводили тоже моряки с Соленых островов? На виду у всех? В полной парадной форме? Тайно такой объем работ не провести.
Инженер-аристократ совершенно по-простонародному почесал в затылке:
– По крайней мере, господин командор, могу точно сказать, что из гвардейского инженерного городка никого не привлекали для этого. Можно и журналы работ поднять. В том числе и по ремонту инженерных коммуникаций дворца за прошедшие несколько лет. У нас все записано и архивы в порядке.
– Это уже, майор, будете раскапывать не со мной, – сказал я ему, кивнув на подъехавшего верхом к развалинам Моласа в сопровождении небольшой свиты.
Генерал как раз слезал с коня, кинув поводья ближайшему гренадеру. И я поспешил к нему с докладом.
По иронии судьбы император – уже законно избранный Бисер Первый – остался жив и относительно работоспособен. Синяки, шишки и переломанные пальцы не в счет, как и легкая контузия. По крайней мере, разговаривал он здраво.
А вот рецкий герцог Ремидий, который прикрыл собой Бисера, был плох. Ему кроме контузии еще отдавило ноги каменной балкой.
Военные гвардейские врачи разворачивали палатку полевого госпиталя и готовили герцога к ампутации голеней. Иначе они гарантировали ему не быструю, но мучительную смерть от неминуемой гангрены.
– Савва, – позвал меня Ремидий к своему ложу и, превозмогая боль, приказал: – Гони сюда срочно двух нотариусов из города, пока меня еще резать не начали. И позаботься о моих внуках. Они и тебе не чужие. Обещай.
Я держал в ладонях руку герцога, и из моих глаз непроизвольно катились слезы.
– Обещаю, – выдавил из себя шепотом, прямо глядя в его глаза.
Поить себя спиртовой настойкой опия герцог запретил. Терпел. Желал быть в ясном сознании.
Пригнанные на пределе лошадиных сил из города нотариусы – на шестерке мощных рысаков, запряженных в императорскую карету цугом, – в состоянии пребывали ошарашенном, но работоспособном. Пока мои штурмовики отгоняли от герцога хирургов, они составили завещание Ремидия, «пребывающего с ясной головой и в твердой памяти», согласно которому Рецкую марку ему наследовал старший внук, а младший получал автономию в графстве Риест под протекторатом старшего брата. Титулы герцога и маркграфа оставались за старшим. Я сам в случае смерти Ремидия становился регентом герцогства с правами электора до совершеннолетия юного герцога. Прописаны были и ограничения власти регента, налагаемые Палатой баронов в исключительных случаях, а также сама процедура принятия таких ограничений, весьма запутанная и требующая квалифицированного большинства при голосовании.
Окончив диктовку, Ремидий откинулся на свернутый в валик плащ, заменивший ему подушку. Лоб его покрылся испариной. Но предавался он законной своей слабости недолго.
Завещание, заверенное двумя столичными нотариусами, я получил на руки, а копии они оставляли на хранение у себя. Перестраховщик Ремидий. Но ему лучше знать местные реалии.
Хотел он на меня по доброте душевной еще графский титул навесить, но я категорически отказался. Графы в Реции только его внуки, и больше никто. Герцог со мной согласился.
– Теперь можете давать ваш опий, – заявил Ремидий с чувством выполненного долга. – Терпеть эти боли никаких сил уже нет.
И ведь даже не застонал ни разу, только рычал иногда. Железный старик.
В хирургическую палатку я за герцогом не пошел. Не смогу видеть, как ему отрезают ноги. Я спокойно отношусь к виду крови, но тут… Тут личное. Полюбил я этого старика.
Император, полусидя у развалин на раскладной походной кровати, приставленной к каким-то ящикам, уже отдавал несколько сумбурные приказания. Рядом с ним крутился генерал Молас. Он по ходу пьесы вносил необходимые коррективы в монаршую волю. На что Бисер только кивал в подтверждение. Все крутилось и вертелось, внося в хаос первых часов некую упорядоченность. Мне вроде как делать стало уже нечего.
Оставшиеся в живых дворцовые лакеи выносили лишний скарб из домика императорского лесничего и готовили его под временную резиденцию Бисера, теперь уже не младшего, а единственного. Император категорически отказался ехать в столицу. Может, он и прав в этом…
Птенцы гнезда Моласа оккупировали кордегардию, в которой находился сохранившийся городской телефон. Оборванные взрывом воздушные провода инженерный унтер из гвардейского городка как раз заканчивал менять.
Когда у Моласа выдалась свободная минутка, я оттащил его в сторонку.
– Где ваши волкодавы? – наехал я на второго квартирмейстера генерального штаба. – Профукали все! Бойцы невидимого фронта.
Последнюю фразу я сказал зло и с некоторым презрением к его службе.
– Там, где и должны быть, – ответил мне генерал спокойно, но скрывая раздражение. – Работают…
– Тогда почему замок взорвался? – не слезал я с него.
– Судя по всему, взрывчатку заложили давно, – рассуждал генерал. – В замурованном помещении подвала. Похоже, я тогда еще на Восточном фронте был. Готовились взрывать, скорее всего, еще покойного Отония, а Бисер уже так, случайно подвернулся не в то время и не в том месте.
– А Отония просто-напросто отравили, – выдал я ехидное утверждение. – По-простому. Грибков намедни поел, и все…
– Нет, Савва. У Отония был рак, – сказал генерал и закурил папиросу. – Неизлечимый.
– Почему об этом не знали?
Молас разогнал от своего лица табачный дым и заявил наставительно:
– Здоровье императора есть страшная государственная тайна. Тем более в войну. И особенная тайна то, что в последние месяцы дикие боли ему купировали сильными наркотиками. Железный был человек.
У меня перед глазами пронеслась сцена, когда император, рассекая на аэроплане небо, с радостным смехом стрелял из автомата по воронам. Явно он был тогда под крутой химией. Просто мне в тот момент это и в голову не пришло. И вообще некоторые странности поведения покойного императора прояснились в моем понимании.
– Отоний все поставил на свою реформу имперского гражданства как связующей нити всех земель империи. И связанной с ней гражданской службы. Скрепы всех имперских племен и народов. Соединение крови и почвы. Он не мог бросить все на полпути. – Молас прикурил папиросу от папиросы. – Иначе бы реформы забуксовали. А там и вообще аристократы свели бы их на нет.
– Понятно, – вдохнул я с силой ноздрями. – Кого прикажете бить первым?
– Все-то ты, Савва, схватываешь на лету. Но торопишься. Надо дождаться их прямого выступления. Иначе нас не поймут. И узурпаторами окажемся уже мы. Даже с законным императором во главе. Твои-то все здесь?
– Все, кроме охраны эшелонов, – доложил я.
– Добро. Мои тоже уже все на местах. Ждут сигнала. Повяжи своим на бицепс белую ленточку. Для опознания. Хоть из бинта сделай. Охраняй императора до прихода ольмюцкой гвардии и жди моего приказа. Давить заговор Бисер назначил меня.
– Мосты, вокзалы, почта, телеграф, телефон, банки и казначейство? – спросил я с ехидной усмешкой.
– Порой мне кажется, что ты прирожденный революционер, Савва, – генерал сплюнул тягучей коричневой табачной слюной и неожиданно заявил: – Хорошо тебе. Ты не куришь. И да, эти объекты берут мои ребята. На твоих, – Молас усмехнулся, – уже по традиции контрразведка и… гвардия. Та, что пойдет за Тортфортами. У них здесь немало сторонников. Да и клан их не самый малочисленный в империи.
– Манифест уже написан? – спросил я главного разведчика империи.
– Какой манифест? – не понял генерал.
– О счастливом избавлении монарха от гибели, уготованной ему предателями Отечества, продавшихся островитянам. – И я показал ему кусок зачищенного провода.
– Угу… – Молас упал взглядом внутрь себя. – А как мы его доведем до народа? Мы тут пока почти что в изоляции.
– У нас в активе, как я понял, минимум два дирижабля. Эх, говорил я герцогу взять с собой аэропланы. А он мне – «не ко времени».
– Плотто – раз. А еще кто? – пропустил мои рассуждения о самолетах Молас.
– Бывший принц, а ныне трудящийся империи на ниве воздушных перевозок, – усмехнулся я. – Зря, что ли, ему Солдатский крест вчера вручали сразу после выборов императора?
– Ты так думаешь? А не сам ли он стоит за заговором? – Генерал продемонстрировал мне изыск профессиональной деформации.
– Экселенц, хотел бы Тон быть императором, он просто выдвинул бы свою кандидатуру на голосование, не строя сложных уборных. А он ее, наоборот, снял. Где тут ближайшая большая типография?
– В Тортусе.
– Тем лучше, – улыбнулся я, удивившись, что в столице нет такого важного предприятия. – Вряд ли граф подумает, что мы будем резвиться на его заднем дворе. А на обратном пути надо листовки с манифестом разбрасывать над всеми станциями железной дороги и городами. Сейчас самое страшное – это информационный вакуум. Тортфорт свое слово уже сказал, а другого никто и не слышал. К примеру, о том, что император жив. И от присяги, которую чиновники давали ему сегодня утром по всей стране, их никто не освобождал.
– Ты прав, Савва. Не все делается специальными силовыми операциями. Действуй. – И Молас отправился разгонять верхами свою немногочисленную свиту.
А я остался исполнять свою же инициативу. Как всегда в армии. С одним офицером отдела второго квартирмейстера генштаба, оставленным мне Моласом, сочинили краткий манифест о возблагодарении ушедших богов, даровавших императору жизнь там, где обычно не выживают. Текст – дело десятое. Главное в такой бумаге подпись и начало: «Мы, законно избранный курией имперских электоров срединный император Бисер, первый этого имени, в тяжкую для страны годину…»
Ну и выделили в тексте особые полномочия, дарованные императором мне, Аршфорту и Моласу на время ликвидации гвардейского мятежа.
Оставили даже графу Тортфорту лазейку приползти с повинной к подножию трона, мол, нельзя было на фоне таких слухов оставлять империю без управления, он же, как услышал благую весть, поспешил выразить свои верноподданнические чувства… Между строк манифеста такое его поведение напрашивалось. Хотя тем же манифестом в другом абзаце снимали его со всех государственных постов.
Переписали набело, подписали манифест у мало что соображающего от контузии и лекарств императора и отослали этого офицера к Плотто на аэродром. И не с приказом даже, а с именным императорским рескриптом.
К месту нашей новой дислокации вокруг императора стали подтягиваться отогузские гвардейские драгуны с фронтовым опытом цугуцульских перевалов и огемские королевские гренадеры, необстрелянные, но прошедшие выучку по программе штурмовиков на полигоне у Многана. С ними я почувствовал себя уверенней. Свои силы лучше всего собирать в единый кулак, раз уж я по факту стал тут главнокомандующим контрреволюции. Генералом Галифе, блин…
К тому же королевские гренадеры кроме винтовок Шпрока имели на вооружении складные пистолеты-пулеметы Гоча в деревянной кобуре. Они же пригнали с собой из инженерного городка, где квартировали рядом с нами, обоз с продовольствием, полевыми кухнями и запасом патронов. А у отогузов оказалось даже по одному ручному пулемету на отделение. Когда только успели закупить их у Гоча?
Готовились электоры заранее ко всякому… Выборы, они такие… Один я не в курса́х высокой дворцовой политики. Я-то своих штурмовиков вооружил по максимуму только из своей кулацкой сущности – шоб було, с оглядкой на русский авось. Хороший был такой славянский божок – Авось полезный, удачу приманивает. Только вот люди часто его с братом путают, который Небось.
Городок вокруг бывшего охотничьего замка (грешно назвать такие капитальные и вычурные здания деревней) стал реально напоминать военный лагерь инсургентов. Мне даже стало жалко красивого «дикого» парка, в который поколениями ландшафтных дизайнеров было вложено немало труда. Вытопчут все солдаты, как слонопотамы. Иначе они не умеют.
Обошел предполагаемые позиции нашей обороны и понял, что выученики Вахрумки на занятиях мух не ловили. Размечают все по науке. Под их руководством императорские дворцовые гренадеры, мягко нами разоруженные (только патроны отобрали у них на всякий случай), копали окопы и сооружали ДЗОТы на столичном направлении, используя в полевой фортификации конструкции разрушенного дворца. Это хорошо, а то расклад чисто по количеству бойцов пока не в нашу пользу. Совсем не в нашу… А первая наша задача, самая главная – сохранить императору жизнь, а не столицу штурмовать.
Весь расчет только на то, что у императорских гвардейцев – сторонников Тортфорта артиллерии негусто: всего две конные батареи в императорской гвардии. Шестнадцать полевых пушек трехдюймового калибра, которые всегда демонстрировали на парадах. Но у меня и этого нет – всего три ствола и к ним по сорок снарядов в боеукладке. Отрядил, конечно, обоз на станцию к нашим эшелонам круговой дорогой, но когда они обратно будут? Зато у меня пулеметов намного больше.
Больше всего меня беспокоило отсутствие каких-либо сведений от фельдмаршала.
Ну вот, первые ласточки появились в колонне на столичной дороге. Хорошо маршируют. Гвардия!
– Тревога!
– Занятие позиций согласно диспозиции пулеметного огневого мешка!
– Бегом!
Бронетехнику в два кулака. Ударный – «артштурм» и четыре пулеметных танка. Поддерживающий – «элика», «коломбина» и БРЭМ.
Эскадрон отогузских драгун в засаду – на фланговый обход и добивание бегущего противника. Не факт, что такое нам удастся, но ободрить личный состав никогда не мешает.
Эх, сейчас бы всю бывшую мою «железную» бригаду сюда целиком. Раскатал бы всех в тонкий блин и порвал бы, как Тузик грелку.
Но тревога оказалась ложной. Пришла сводная представительская рота оногурского гвардейского саперного батальона. Того самого батальона, который мне мосты строил перед наступлением на фронте. За боевые заслуги саперы оногурским королем были причислены к его гвардии. Впечатлился король. Больше всего тем, что по моему представлению около ста человек (их работа трое суток в ледяной воде была приравнена мною к подвигу в бою) награждены Солдатскими крестами. Такое саперами, не избалованными почестями и наградами, не забывается.
Командовал ею знакомый мне по фронту батальонный инженер, теперь уже комбат. Он мне и тогда показался толковым человеком. Вот и сейчас он мне вываливал свои резоны.
– Как бы то ни было, ваша милость, – все же успел приучить их барон Тортфорт к феодальному снобизму вопреки уставу, – но мы решили, что будем с нашим королем. Живым или мертвым. Забальзамируем его тело и отвезем домой. А Тортфорты нами командовать больше не будут. Хватит.
М-да… не повезло мятежникам, что этими саперами на фронте командовал не лучший представитель клана Тортфортов.
– Император чудом выжил и нуждается в вашей защите. Ваш король мертв, как и остальные электоры. Вы с нами? – спросил я с надеждой, а то могут и нейтральными остаться.
– Это надолго? – переспросил инженер.
Я только развел руками.
– Мы остаемся, если только нами будете командовать лично вы, командор. Мы вас видели в бою.
Я облегченно выпустил из легких воздух. Фронтовое братство не пустой звук, как оказывается.
– Тогда прошу вас, инженер-майор, построить всех у домика лесничего для принятия торжественной присяги императору.
Похоже, граф Тортфорт остался без инженерного обеспечения совсем.

Смеркалось. Небо нахмурилось. Воздух ощутимо потеплел и с неба повалил мягкий пушистый снег, засыпая аккуратные штабеля кирпича и камня, убранные солдатами с развалин дворца. И сами развалины. И крыши оставшихся целыми домов, в которых, стуча молотками, обыватели спешно вставляли новые рамы и стекла.
Откуда-то повыползали жены и слуги дворцовых служителей и разбирали с садовых дорожек своих покойников по домам. Обмывать и обряжать к утренним похоронам. Им не препятствовали.
Электоров и их свитских, а также императорских придворных, которых настигла в охотничьем дворце смерть, перенесли в большой охотничий ледник, предназначенный для трофеев императорских охот в этом заказнике.
Для погибших дворцовых гренадеров при свете факелов невесть откуда взявшиеся плотники во дворе строгали простые гробы. Не до понтов сейчас.
На парковых лужайках рядами выросли большие взводные палатки – импровизированные казармы. И даже дощатые сортиры, как то и положено по уставу, саперы выстроили не ближе двадцати пяти метров от крайней «казармы».
Жалко парк. Сколько денег и труда придется снова вбухать, чтобы его восстановить в первозданной красоте. Когда обрезки бревен и досок, стружка и прочий древесный мусор с взорванного дворца кончатся, солдаты начнут деревья на дрова валить. И плевать им, что деревья здесь высажены редкие для этой географической полосы – служивым тепла в палатке хочется. Зима на дворе.
Драгун я давно разослал по округе ближними и дальними патрулями, как только оногурские саперы приняли присягу новому императору. За ними присягали столичные дворцовые гренадеры, гвардейские инженеры и прочие части, не относящиеся к Ольмюцу. Каждые под двумя знаменами – империи и своего королевства – герцогства.
С момента взрыва прошло вряд ли больше пяти часов, а казалось, что вечность. По крайней мере, неделя.
– Ваше императорское и королевское величество, – обратился я к Бисеру, который после ухода гвардейцев с площади так и сидел в кресле на высоком крыльце дома лесничего, осыпаемый снегом. – Осмелюсь указать, что вам лучше зайти в помещение. Не дай ушедшие боги, вы еще ко всему и зазябните.
Бисер у нас теперь не только император под номером один, но одновременно и ольмюцкий король под номером девятнадцать.
– Савва, хоть ты меня не подкалывай, – капризно скривил губы монарх и тут же сменил тему: – Где Аршфорт?
– Неизвестно, ваше императорское и королевское величество, – развел я руками. – Не имею от него никаких сведений.
Император закусил губу от досады, но раздражение свое на фельдмаршала вылил в другой форме.
– Достал ты меня, Савва. Повелеваю тебе впредь всегда и везде обращаться ко мне только кратким словом «государь». Привилегия у тебя теперь такая. Ясно?
– Так точно, государь. Ясно, – улыбнулся я. Хорошая привилегия. Значимая. А главное, удобная.
– Уже лучше, – криво улыбнулся монарх и тут же встревоженно спросил: – Где Молас?
– Еще в отлучке, государь. По своим делам где-то бегает.
– Что с Ремидием?
– Ему отрезали ноги по колени. Теперь он спит под опием. В вашей временной резиденции на втором этаже.
– А что у нас хорошего?
– Государь, пройдемте в дом, к камину. Там я все вам расскажу. Главное, что сегодня, похоже, атаковать нас никто не собирается.
– Да… – вымученно улыбнулся император. – Гвардия ночью не воюет. По уставу не положено. – И внезапно перешел на шепот, воровато оглядываясь: – Савва, мне эти гадские врачи выпить не дают. Ты мне достань немного коньяку. Неужели в подвалах дворца ни одной целой бутылки не осталось?

Императорский лесничий встретил меня в холле своего дома, руководя гренадерами, которые таскали охапки заранее наколотых сухих березовых дров. Старые поставки, наверное. Окрест охотничьего дворца я берез не видел.
– Ваша милость, – поклонился мне придворный, – я взял на себя смелость озаботиться теплом для царственных пациентов в этом госпитале, в который превратили мой дом.
Таки да – действительно госпиталь. На первом этаже комнаты врачей, малая операционная, аптека, кухня. Сестры милосердия и сиделки, приходящие из семей дворцовых служителей, которые тут служат поколениями. И хотя они не считаются придворными чинами императора, но все давно потомственные дворяне, несмотря на физический труд, которым занимаются. На втором этаже комнаты привилегированных пациентов – императора и рецкого герцога. Охрана и посыльные скороходы из огемских гвардейцев. Чуланчик без окна, который я себе определил как спальное место и в котором уже засунул под топчан на всякий случай ручной пулемет, тоже на втором этаже. Дверь в чулан в пределах видимости охраны императора и герцога.
Никакого недовольства моей наглой экспроприацией его жилья под нужды монарха императорский лесничий не выказывал. Наоборот, казался гордым этим обстоятельством.
– Вы сами-то как устроились? – проявил я вежливость, хотя, откровенно, мне это было по барабану.
– В оружейном флигеле, где хранится охотничье оружие для гостей императорской охоты. На тот случай, если те приезжали без своего. Моей семье там удобно. А что тесно, то это же не навсегда, – улыбнулся он.
Лет ему было за шесть десятков. Седой совсем. Лицо морщинистое. Но двигался легко и упруго.
– На кого тут обычно охотились? – спросил я, чтобы что-то сказать. Мои мысли были заняты совсем другим.
– На благородного оленя, косуль, лосей и зайцев, ваша милость. По осени – на фазанов. Зимой – на лису. И на волка, хотя он и стал редкостью в последние годы здесь. Для охоты на кабана есть другой заказник, у реки. Это отсюда на юг. Только вот разогнали сейчас взрывами да солдатами всю живность. Да и побили много. Дорвались гвардейцы до запретного – на кострах сейчас косуль жарят. Придется мне года два зверей заново приваживать до былого поголовья.
И опять никакого недовольства в голосе. Только понимание ситуации. И еще горечь.
– Почти ручные были косули…
– Сколько у вас егерей в охотничьем хозяйстве? – поменял я тему. Не до косуль сейчас, когда император в опасности.
– Два десятка, ваша милость, – ответил он, долго не раздумывая.
– Вооружены?
– А как же, ваша милость. Они же императорские ловчие егеря. И стреляют все очень метко.
– Вы мне их одолжите на несколько дней? Как проводников. Они же вокруг все тропки знают.
– Как прикажете, ваша милость, – поклонился он.
– Лыжи есть?
– А как же, ваша милость. На любой вкус. И беговые, и охотничьи. Десятка три найдется. А если еще по домам собрать…
– Хорошо. Я доволен вами. Присылайте егерей ко мне сюда. В холл. Я поставлю им задачу на службе императора. Присягу они приняли?
– Сразу после гвардейцев, ваша милость, одновременно со всеми служителями. Мы все верные слуги императора.
Императорский лесничий еще раз поклонился мне и вышел на двор.
Ну и где черти носят Моласа, пока мы тут сидим слепые и глухие?
Как написал один придворный поэт, «измена никогда удачей не кончается, тогда она иначе называется». У мятежников с каждым часом утекает возможность удержать власть. Это в теории из совсем даже не этого мира. Но пока в стране никто не знает, что император жив, Тортфорт может резвиться как хочет. У нас тоже с каждым часом положение не улучшается. Завтра нас придут убивать. Однозначно. Живой император инсургентам не нужен. А мы все определены на заклание за компанию с ним. Вплоть до того, что раскатают весь этот пряничный городок полевой артиллерией. Надо, кстати, осмотреть подвал в доме на предмет бомбоубежища.
Где этот Аршфорт, черт возьми? И где наши верные войска? Так ведь и на измену сесть недолго. Нервы все и так на вздёрге. Я тут кто такой, чтобы решать судьбы империи? У меня даже придворного звания никакого при императоре нет, чтобы меня тут слушались.
Мне бы своего герцога домой отправить. В безопасность. В покой.
В холл спустился пожилой огемский писарь, который постоянно дежурил на втором этаже около палаты императора.
– Ваша милость, император приказал это передать вам, – и протянул мне кожаный тубус. – Сейчас он спит, – поспешил предупредить меня писарь, так как я уже дернулся к лестнице.
Внутри тубуса находилось несколько бумаг.
Красиво написанный на пергаменте императорский рескрипт, назначающий барона Савву Бадонверта императорским флигель-адъютантом и офицером для особых поручений при монархе империи. Наконец-то хоть какая-то определенность со статусом моей тушки.
Второй рескрипт наделял меня правами чрезвычайного императорского комиссара, аналогичными тем, которые я имел на Восточном фронте в Ольмюцком королевстве. В том числе и правом внесудебной расправы над изменниками отечества и пособниками врага. В отсутствие фельдмаршала Аршфорта я обладал всей полнотой военной власти над императорской гвардией, любыми армейскими частями, а также гражданскими чиновниками в столичном округе Цебс.
И сам указ о создании Чрезвычайной императорской комиссии, которой временно передается вся полнота власти в стране, пока император лечит свои раны, полученные при подлом покушении на его жизнь. Комиссарами назначены: я, Молас и Аршфорт. Все подписи и печати на месте.
Опять я в ЧК. Принц – простите, император в своем репертуаре. Всегда использует доказавшие свою работоспособность политические технологии до конца. Даже мои пожелания учтены, в генералы меня не пожаловали. Лишнее это.
Когда мы с императором пили сегодня тишком от врачей коньяк, я во второй раз отказался от генеральского чина, мотивировав это тем, что сами же Бисеры меня активно загоняли в Рецию из-за зависти придворной камарильи. Так что я там уже прижился и не хочу покидать герцогскую гвардию. Да и авиационный завод у меня в Калуге остался без присмотра. Не считая других предприятий, в том числе и Тракторный завод, который делает его так горячо любимые танки. Бисер Первый, Срединный император, он же ольмюцкий король Бисер Девятнадцатый моим доводам внял.
Ну вот я и главнокомандующий… черный полковник, мля, криво усмехнулся я своему отражению в большом зеркале в холле «избушки лесника». Взялся за гуж…
«И как же мне быть на такой должности да без мудрых советов покойного Онкена?» – грустно подумалось. Генерал-адъютант ольмюцкого короля Бисера Восемнадцатого старина Онкен лежал в большом леднике изломанным хладным трупом рядом со своим не менее хладным сюзереном. Верность до гроба.
В холл вслед за лесничим, хлопая тяжелой входной дверью, стали заходить штатные егеря охотничьего замка.
– Двенадцать человек, ваша милость, – доложил мне императорский лесничий. – Восемь егерей завтра с утра хоронят родных, погибших при взрыве, и я взял на себя смелость сегодня не трогать их.

2

О том, что будет дальше, я вообще не думал. Сейчас главное – жизнь и здоровье императора с рецким герцогом. Все остальное потом. Будет день – будет пища. Похоже, в этом я уподоблялся местным мятежникам. Те, как украинские майданутые, уперто били в одну точку: «Убрать Януковича, а там видно будет».
Олеся, как помню, смотря этот майдан в прямом эфире, только за голову хваталась: «Савва, они что там, все под наркотой? Столько времени можно так скакать и дурь орать?» Олеся, Олеся… Красивая веселая хохлушечка. Так и не угостил я тебя грибным супчиком… Теперь уже никогда не угощу. Жена, сын, ясырка, ее дети… Семья у меня. Да и сам я в другом мире. И грибы больше не собираю. Совсем.
Что это я вдруг про Олесю вспомнил и сладкое лоно ее? Да, как всегда, в минуты боевого ожидания мне мучительно хотелось бабу, сбросить напряжение, а жена была далеко, в Реции. Альта тоже. А изменять им мне не хотелось. Вот и блазнится бывшая любовница из другого мира.
Поднялся с топчана. Огляделся при свете слабенького ночника. У противоположной стенки на двух составленных банкетках спал мой денщик Ягр, раскинув длинные конечности и сладко причмокивая во сне. Солдат спит – служба идет. Завидую.
На выходе из особняка облепленный снегом часовой из рецких штурмовиков, направив на меня автомат, потребовал:
– Стой! Двенадцать, – негромко окликнул он меня. – Что отзыв?
– Два, – сообщил я в ответ.
На сегодня пароль был четырнадцать.
– Проходите, командир.
Бдят. Это хорошо.
Пошел, скрипя свежим снегом под сапогами – Ягр привез со станции из нашего эшелона мой багаж с последним обозом (еле-еле они ушли из-под носа мятежных гвардейцев, занимавших станцию, прямо у них на глазах), и я сразу же снял парадную летную форму с ее холодной тонкой шинелью и переоделся в танкистскую, полевую. Она удобнее, да и теплее по большому счету.
За время недолгого командования «железной» бригадой я успел сделать некоторые поправки в зимнюю полевую форму на основании боевого опыта и даже утвердить их у герцога. Все бронемастера при технике ходили в комбинезонах из чертовой кожи, надетых на ватники и ватные штаны. На головах утепленные шлемы с ребристыми амортизаторами. Так что знаки различия я перенес с плеч на петлицы воротника в виде миниатюрных погончиков полевого фасона из серебряного сутажа и золотых звездочек. Только не семилучевых, а ромбических. Это левая петлица. А правая – черная с белой окантовкой и на ней эмблема нового рода войск – скрещенные серебряные пушки, наложенные на золотую шестеренку. В нижнем углу пушечного солтира миниатюрный серебряный череп без нижней челюсти на скрещенных костях. Традиции надо блюсти. У бронепоездов череп и у самоходок череп, только у них черный, а у нас ясный.
В здании кордегардии было не так жарко натоплено, как в «избушке лесника», где квартировали император с герцогом.
Назвав часовому пароль, я прошел в комнату оперативного отдела ведомства Моласа. По ночному времени помещение было пустым. Единственный офицер, моложавый майор с короткой черной шевелюрой и седыми висками, поднял на меня уставшие глаза.
– Господин полковник?
– Капитан-командор, если уж совсем быть точным, – поправил его я. – Доложите обстановку.
– Простите, но я вынужден потребовать у вас показать нам ваш допуск.
Я снял с плеча планшетку и развернул ее. Под целлулоидом лежал указ о создании имперской ЧК и рескрипт о назначении меня императорским комиссаром.
– Этого достаточно?
– Что это? Как в прошлом году в Будвице? – округлил он глаза удивленно.
– Были в Будвице, когда там резвился Кровавый Кобчик? – усмехнулся я. – Именно так, только теперь в масштабе всей империи. Так вы помните, как было в Будвице?
– Такое не забудешь, ваша милость. – Майор встал из-за стола. – Чай? Кофе?
– Так что Молас? – спросил я его, убирая планшет. – Напитков не надо.
– Действует по собственному плану, господин командор.
– Когда он собирается прибыть сюда?
– Как только освободится, ваша милость. Восемьдесят процентов успеха в тщательной подготовке операции. Особенно в ее обеспечении.
– У нас здесь доступ на телеграф есть?
– Есть телефонная связь с железнодорожным телеграфом. Только что-либо передавать по этому каналу пока преждевременно, ваша милость. Телеграф в городе пока под контролем людей графа Тортфорта.
– Известно, где Аршфорт?
– Три часа назад передали, что фельдмаршал ведет бой с императорской гвардией за узловую станцию в городе Аудорфе в тридцати километрах от столицы. Но связь с ней оборвалась. Если он эту станцию возьмет, то тем самым отрежет Химери от всего мира. В первую очередь от телеграфа. Вот посмотрите, – пригласил он меня к карте на стене и отодвинул с нее легкую шторку. – Отводная ветка к столице от меридиональной железной дороги пока в руках мятежников. Как и обе станции в самом Химери – и пассажирская, и товарная. А главное, шоссе легко оседлать, складки местности позволяют как на востоке, так и на западе. Есть, конечно, проселки. Но любой выход сил мятежников из города под наблюдением.
– Что войска мятежников? Есть о них сведения?
– Ночь они провели в казармах. В местах постоянной дислокации. Сейчас у них… – майор посмотрел на серебряные часы, которые вынул из нагрудного кармана, и кивнул сам себе, – побудка. Потом построение на плацу после завтрака. Там и будут приказы зачитывать на день, как заведено.
– Как мы узнаем об их выступлении? А главное, о направлении этого выступления? И какими частями?
– Нас предупредят, господин командор, а мы вас предупредим.
– Меня особо интересует их артиллерия.
– Задание понял, ваша милость.
– У вас, смотрю, два аппарата, – показал я на телефоны, стоявшие на отдельном столике у стены. – Здесь две линии?
– Именно так, ваша милость. Одна линия на городскую станцию. Всем известная. Вторая тайная, только в отдел второго квартирмейстера генштаба. Мы ее ночью подключили, но пока с той стороны еще не вышли на связь.
– А когда успели вторую телефонную линию проложить?
– Еще при императоре Отонии, господин командор. В прошлом году. Всего-то лишний провод на столбах. Исключительно из оперативных соображений постоянной связи с императором на войне, а оно вон как обернулось.
Майор немного помялся.
– Господин командор, вы как императорский ближник имеете влияние на придворных… – просительно начал он.
И опять замялся.
– Говори короче, майор. Что нужно?
– Соколятник, – выпалил он.
– Что такое соколятник? – не понял я.
– Императорский соколятник – это здание, где содержатся ловчие птицы, обученные бить других птиц на лету, и обслуживающие их ловчие. С рассветом мятежники, когда убедятся, что телеграфной связи нет, начнут выпускать почтовых голубей. Соколы могут их сшибить с неба, и мы узнаем, кому пишут мятежники и какие отдают им приказы. Соколятник расположен здесь же, триста метров на север.
– Умно́, майор, – понял я его задумку. Разведки лишней не бывает. – А где этот… сокольничий императорский или как там его зовут? Начальник их.
– Убит при взрыве. Пошел докладывать дворецкому, что у него для охоты электоров с ловчими птицами все готово, и… – Майор поднял голову и закатил глаза под брови. – А без его приказа эти ловчие даже задницу от лавки не оторвут. Мы, генштаб, для них не указ. Даже императорский лесничий им не указ. Прямо какое-то государство в государстве.
Я подумал секунд тридцать, ища выход из создавшейся ситуации, потом сказал:
– Тогда, майор, вот что… пиши приказ номер один по Чрезвычайной императорской комиссии о призыве на временную воинскую службу в связи с чрезвычайным положением в империи… Весь штат императорских сокольничих до особого распоряжения преобразуется в специальный отряд при отделе второго квартирмейстера генерального штаба генерала Моласа с непосредственным подчинением этого отряда майору… э-э…
– Сувалки, господин командор, – напомнил мне майор. – Моя фамилия Сувалки.
– Майору Сувалки, – повторил я. – Так вас устроит?
Тот с готовностью кивнул, улыбаясь крепкими зубами.
– Пиши дальше, – продолжил я диктовку. – Впредь до отмены в империи чрезвычайного положения. Ответственность за материальную часть императорского соколятника возложить на самих ловчих. Основание: указ императора Бисера Первого от первого февраля сего года о создании Чрезвычайной комиссии. Написал? Давай подпишу и поставлю печать.

Снег все валил и валил. Пушистый такой, крупный, мягкий. В мреянии желтоватого света раскачивающегося со скрипом масляного фонаря снежинки косо падали, как по ровным ниточкам скользили. Красиво. Балует нас природа напоследок своей щедрой прелестью. Окрестные деревья, одевшие ветви снегом, стали похожи на сказочные существа, в которых даже при небольшом воображении можно находить различные фигуры, как в облаках. А уж в неверном свете раскачивающейся под крышей крыльца лампы и подавно.
Пора встречать посыльных от высланных к самому городу лыжных разъездов, и я выбрался на воздух от канцелярского стола майора Сувалки. Дельный оказался офицер. Впрочем, иных Молас к себе на службу не берет.
Перед самым рассветом появились первые перебежчики из столицы. Все конные. В одиночку и малыми группами. Гвардейские офицеры, вопреки официальной пропаганде узурпатора умудрившиеся узнать, что император жив, и решившие остаться верными присяге, которую давали, вступая в имперские вооруженные силы. Все как один из древних семей коренной империи. Как правило, это были ротные и эскадронные субалтерны. Из чинов повыше всего один подполковник и два майора. И ни одного артиллериста, что характерно. Всех их разоружили и поодиночке допрашивали в кордегардии спешно разбуженные люди Моласа.
Освободившиеся от этой обязательной процедуры аристократы ждали у крыльца, перетаптываясь под снегом, когда Бисер повелеть соизволит принять у них присягу себе лично, а не империи вообще. Столичная гвардейская аристократия на поверку оказалась не такой уж и монолитной. Или чересчур ревнивой к возвышению клана Тортфортов.
– Что ж вы, господа хорошие, солдатиков-то своих бросили на произвол судьбы? – упрекнул я их, выходя из временной резиденции имперской разведки. – Ждите. Императора вчера контузило взрывом, так что никто специально для вас его будить не станет. Все ждут, пока его императорское и королевское величество само выспится. Врачи так велели. И вы ждите. Сколько вас? – оглядел я это понурое воинство, считая по головам. – Тридцать семь всего? Негусто. Неужто вся остальная императорская гвардия состоит только из предателей?
– Думаю, еще подтянутся к рассвету, господин полковник. Не просветите, какова будет наша дальнейшая судьба? – спросил меня один из гвардейских майоров, разглядев мою петлицу.
– Капитан-командор воздушного флота барон Бадонверт, к вашим услугам, – представился я. – В настоящий момент чрезвычайный императорский комиссар. С вами, господа, все просто. Так как вы бросили подчиненных вам солдат в руках мятежников, то из вас будет сформирована штрафная офицерская рота, чтобы вы смогли вернуть себе честь, пролив свою кровь на передовой в боях с инсургентами.
Эта идея осенила меня внезапно. И я понял, что есть в ней рациональное зерно. Вопреки моему ожиданию лица офицеров посветлели. Они, казалось, остались довольны моим приговором. Теперь надо было только уговорить на это Бисера.
Но как бы мне ни были интересны эти перцы, потому что против нас сейчас выступают такие же, пришлось их бросить и поспешить на окраину городка, где наметилась странная движуха.
По полю, взрывая пышные бразды пушистого снега, раздвигая предрассветную хмарь узкими лучами карбидных фар, ревя мотором и треща пропеллером, довольно быстро ехали самые натуральные аэросани белого цвета с закрытой остекленной гондолой. Картинка… – прямо скажу: как из советского кино «Семеро смелых». Быть такого не может?! Звук двигателя внутреннего сгорания мне ни с чем не попутать.
У блокпоста аэросани остановились, захлопав пропеллером на холостом ходу, и из них вылез Молас и еще два офицера с ним в лейтенантских рангах.
Генералу очень понравилось мое выражение лица, разглядывающего это чудо техники.
– Что, Кобчик, думал, что только один ты можешь создавать технические шедевры? В Будвице, как ты, наверное, заметил, хороших инженеров всегда хватало, – похлопал Молас меня по плечу, сбивая с него налипший снег.
– Я не об этом, экселенц. Я о двигателе внутреннего сгорания, который на этих аэросанях стоит. Откуда он?
– Из республики, – ехидно ухмыльнулся Молас. – С завода. По частному заказу в Сканию. А оттуда его доставил в Щеттинпорт твой крестник – контрабандист. Помнишь еще такого?
– А… – начал я фразу о том, что вроде бы как такой движок обещали мне. Первому.
– А у вас в Реции ни реки не замерзают, ни снега нормального нет для такого транспорта, – довольным голосом произнес главный разведчик империи.
– На чем он работает? – Ох как мне стало любопытно, несмотря на то что совсем не ко времени сейчас новой техникой заниматься.
– На газолине, – ответил генерал и сам в свою очередь начал расспрашивать, перехватив инициативу: – Перебежчики есть?

Утренняя поверка показала, что в расположении верных императору частей дезертиров не обнаружено. Очень отрадный факт.
Указом императора создали штрафную гвардейскую роту для перебежчиков от инсургентов к нам в количестве шестидесяти двух офицеров. Все они временно стали фельд-юнкерами, без разницы, какой чин носили до того. Альтернативой «смытию позора кровью» была служба в штрафниках до окончания чрезвычайного положения. Я уже прикинул, что коли придется, то расстрельные команды буду формировать именно из этих офицеров – графов, баронов и фрейгеров. Нечего мне своих горцев постоянно подставлять под молотки.
Винтовки им после присяги раздали разнокалиберные, старые, однозарядные. Какие были в наличии. Некоторым и того не досталось – вооружали охотничьими винтовками из запасов лесничего. Сами-то офицерики только с сабелькой и револьвером из столицы приперлись. Никакой практичности у этой аристократии. Коней их поставили в конюшни временно под надобности посыльных. Воевать они будут пехотой, как штрафникам и положено.
Ушли на задание ловчие соколятники с большими, укрытыми одеялами клетками на санях. Им дали малую охрану. Символическую. Так как их дело не воевать, а сведения перехватывать. А в случае опасности тикать во все лопатки.
Подтянулись из патруля драгуны, притащившие за седлом на веревках пешую разведку от мятежной гвардии. Не совсем дурные руководители восстания. Разведкой не брезгуют.
От лыжников пришли вестовые с докладами. Я отправил им смену и вернулся в кордегардию, бурлившую проснувшимися офицерами управления второго квартирмейстера генштаба, что хороводились вокруг Моласа.
В помещении приглушенный гул. Телефонные звонки постоянные, со странными разговорами о том, что бабушка плохо себя чувствует в обстановке последних суток. Рыдает или не рыдает она по императору… и прочая бытовая лабуда, для стороннего уха непонятная.
Сведения все стекались в кордегардию, где обрабатывались людьми майора Сувалки.
Молас еще не сказал мне своего «заднего» слова. Ушел в дом лесничего, где заперся с Бисером в его «госпитальной палате», и что-то они там перетирали с глазу на глаз.
А может, пьянствовали втихую.
А может, и то, и другое вместе.
Я понял, что до меня, как всегда, донесут все «в части касающейся». Не стал терять времени на ожидание и мотался по округе, латая тришкин кафтан личного состава, которого ни на что не хватало. Четверть людей задействована только в разведках разных. Еще пятая часть – на обеспечении. Десятина – на личной охране императора. Что осталось? Меньше половины. Как хочешь, так и воюй.
Наконец Молас вызвал меня в палату Бисера.
– Коньяк принес? – первое, что я услышал от императора, войдя в большую комнату, обставленную с претензией.
М-да… Может, мне еще и девочек ему водить?
Перетопчется.
– Вот, – достал я из сухарной сумки бутылку. – Раскопали. «Старая химерская водка» четвертьвековой выдержки в бочках и разлита в бутылки пять лет назад.
Я не стал уточнять, что это подарок лично мне от горцев как вождю. Еще обидится…
– Савва, есть хорошие новости, – сообщил мне Молас, щеголяя новенькими погонами генерала пехоты и аксельбантом императорского генерал-адъютанта. Когда только успел перешить? – Аршфорт к шести утра захватил узловую станцию в тридцати километрах к востоку от столицы и вытеснил оттуда мятежную гвардию в чистое поле. Аудорф наш. Там центральный аппарат военного ведомства, генеральный штаб, ГАУ, штаб корпуса военных инженеров в настоящий момент присягают Бисеру. Начальником генштаба временно поставлен инженер-генерал Штур. Ты его должен помнить по Будвицу. Кроме того, на подходе к столице бронепоезд «Княгиня Милолюда», но ему до нас почти еще сутки пути чапать на всех парах. С ним эшелоны полка огемских гренадеров-ветеранов. Как знали, что пригодятся, когда их вызывали сюда еще до голосования. Бьеркфорт телеграфировал о верности законно избранному императору и лично ведет сюда своим ходом удетскую кирасирскую дивизию из своего корпуса. Генерал Вальд сажает свою «железную» бригаду в эшелоны в Калуге. С учетом войск под рукой у фельдмаршала сил задавить мятежников у нас уже хватает. Но только завтра в лучшем случае.
– Понятно, экселенц, – усмехнулся я. – «Только бы нам ночь простоять да день продержаться». Что с манифестом? – спросил я о главном.
Все, что я услышал, шло пока по конспирологической практике контрпереворота, а не по тактике привлечения на свою сторону широких народных масс.
Молас опрокинул вслед за императором рюмку старки, вытер ладонью усы и ответил:
– Манифест на удивление свободно, без препон отпечатали в Тортусе, в частной типографии, и даже погрузить весь тираж на дирижабль успели, но… погода, этот жуткий снегопад. Взлететь «кит Гурвинека» не может, его снегом основательно засыпало. Пока только фельдмаршал, получив текст манифеста телефонограммой, разогнал его по всему миру телеграфом, гриф: «всем, всем, всем…». Столицу после передачи манифеста от телеграфа отключили. То есть телеграммы мятежников принимают в Аудорфе и складируют в штабе фельдмаршала, а им извне в столицу ничего не передают.
– Телеграф в столице только на железной дороге или есть еще линии? – уточнил я.
– Нет. Только железнодорожный. Но мне нравится твоя идея о резервной линии телеграфа. Победим, обязательно озабочусь. Видишь ли, Савва, никто не предполагал открытого бунта гвардии, – включился в наш разговор до того молчавший монарх, отставив пустую рюмку в сторону. – Ждали изощренных интриг, а не буйного битья лбом об стену. Оттого и хватились поздно…
– Вы их недооцениваете, государь, – озарило меня внезапно. – Что, если Тортфорт всего лишь таран и жертвенный барашек для кого-то более хитрого и в интригах изощренного?
– Какой жертвенный барашек? Они все там что, поклонники «оставшегося бога»? – удивился император.
– Я не знаю об их религиозной принадлежности, государь, но мне показалось по составу перебежчиков, они ожидают, что валить будут весь клан Тортфортов. А те, кто стоит за ним, сейчас просто ждут: чья возьмет? Но, может быть, я и не прав. Не настолько я серьезно разбираюсь во взаимоотношениях старых имперских родов, но чуйка такая есть. Кстати, известно что-нибудь о реакции наследников великого герцога?
– Нет. У них там сейчас свои разбирательства на предмет того, кто займет трон электора, – пояснил Молас. – Прямого наследника нет. Точнее, есть как бы наследник, но это недееспособный молодой человек по причине крайней умственной отсталости. Считай, что род Магусфортов вчера пресекся. Будут выбирать нового великого герцога… А там только на подсчетах процентов герцогской крови у претендентов даже ушедшие боги ногу сломят.
– Кто фаворит? – заинтересовался император, наливая генералу и себе еще по рюмке.
Моя посудина так и осталась стоять нетронутой. Мне еще в бой идти. Да и не пью я никогда в такую рань.
– Бывший имперский принц Тон, – усмехнулся Молас. – Он устраивает все группировки знати в центральной империи по принципу равноудаленности от главных семей, былой близости к трону и налаженных связей в столице. К тому же родовое его герцогство маленькое и не так уж сильно экономически развитое, чтобы он мог кому-то что-то диктовать. Да и он сам не хочет в электоры, так же как не хотел и в императоры. Так что как можно быстрее надо приводить к присяге западный воздухоплавательный отряд.
– А каковы позиции Тортфортов в великом герцогстве? – спросил Бисер.
– Никаковы, государь. Их там никто не хочет. Они успели со всеми испортить отношения за последние двадцать лет. Все их сторонники сейчас в столице. По крайней мере, так выглядит. Уже шестьдесят два офицера гвардии перебежали к нам. Я не знаю, насколько они преданы вам, государь, но это те, кто не желает воевать за Тортфортов.
– Значит ли это, Саем, что коренная империя в столичных беспорядках участия принимать не будет? – уточнил император.
– Процентов на семьдесят это так, государь. Большего я не могу гарантировать.
– И то хлеб. Да не просто хлеб, а хлеб с маслом. А это уже не просто хлеб, а бутерброд, – удовлетворенно промурлыкал Бисер, радуясь каким-то своим соображениям.
Тут в дверь постучали, и майор Сувалки в полуоткрытую щель передал Моласу заклеенный пакет и тут же утянулся обратно в холл.
Молас разорвал конверт и нахмурился.
– Что там? – Император проявил нетерпение.
– Из города сообщили, что первая гвардейская пехотная бригада в составе лейб-гвардии мушкетерского и лейб-гвардии фузилерного полков при поддержке конноартиллерийской батареи выдвинулись из казарм в нашу сторону. Пока что еще по городу идут с развернутыми знаменами под барабанный бой.
– Экселенц, информация проверенная? – спросил я.
– Да, – ответил он. – Тремя независимыми источниками.
– Твой выход, Кобчик, – посмотрел на меня император тоскливыми глазами бассета.
А ведь ему страшно, вдруг подумал я. Страшнее, чем мне. Лежать тут и пассивно ждать своей участи.
– Экселенц, теперь ваша главная задача – защитить жизни и здоровье императора и герцога, – обратился я к Моласу.
– У меня на этот счет аэросани есть, – ответил он. – Их не догонят, Савва. Проверено. Главное, до речного льда добраться, а там, как по проспекту с ветерком. Лучше ты не пусти сюда мятежную гвардию. Тогда не надо будет нам ударяться в бега.
Да… задачка мне: об стену убиться. Но, когда ни умирать, – все одно день терять.
Я вытянулся, надел головной убор и взял под козырек.
– Государь, разрешите исполнять приказание?

Вокруг все белым-бело. Лишь выделялись тонкие, причудливо ломанные черные черточки голых кустов, как на японской гравюре. И в самой дали город серел в зимней утренней дымке. Я жадно всматривался в мощный морской бинокль в то, как из ворот столицы на простор предместий выдавливалась через ворота серая хищная змея гвардейской пехоты. Как на параде, с развевающимися яркими пятнами знамен и барабанным боем. Тускло поблескивающие штыки слегка колыхались в такт над строем. Впереди конный дозор – взвод кирасир. За ним в трехстах метрах командование со знаменными группами. Потом два пехотных батальона в плотной колонне. За ними грохочет по заснеженной брусчатке конная батарея. И опять пехота, выползающая из города…
Красиво идут гвардиозусы, четко, несмотря на глубокий снег, покрывший за прошедшие сутки брусчатое шоссе. Вот что значит годами в шагистике практиковаться. Моим горцам никогда так не ходить, лаская взоры восторженных дам, сколько ни гоняй их. Но и имперские дамы рецких горцев не за балетный шаг привечают, а за неутомимый темперамент и авантажную блондинистость.
Давно рассвело, и наглядно дано нам в ощущениях, что небо надолго обложило тяжелыми сизыми облаками так низко, что главные мои козыри – дирижабли – выпали из рук. И снег все падает, правда уже редкий и как бы уже нехотя. Везет же мне на снегопады перед боем…
От города до бывшего охотничьего замка, где в доме лесничего отлеживается контуженый император, всего три километра им осталось. И прет на нас по хорошей дороге немалая сила. Целая бригада полного штата. Почти семь тысяч штыков. Плотной колонной по восемь бойцов в ряд. Восемь батальонов пехоты против моих полутора. С трехдюймовой артбатареей. Восемь пушек. Восемь…
У конной артиллерии пушки короткие и не столь мощные, как дивизионные орудия, но дел натворить такая батарея может знатных, если вовремя развернется. Учитывая, что против них у меня всего три орудийных ствола, арифметический расклад не в мою пользу. Правда, у меня бронетехника есть, а у них ее нет. И пулеметов у меня намного больше, в том числе и ручных. Но… Если я сейчас ошибусь, то моих солдат мятежная гвардия просто массой задавит.
Офицеры у меня опытные, фронт прошли. Всё устроили и распланировали грамотно. Последние штрихи нанесены. Все они опытней меня и по возрасту, и в военном отношении, но ждут именно моего решения. Дисциплина. Поставлен я императором над ними, и я теперь всеми командую, и за все отвечаю я же. А это оказалась нелегкая ноша. Со стороны роль командующего как-то привлекательней выглядит.
Теперь стоят командиры, сливаясь с местностью в белых маскхалатах, ждут моего окончательного решения. Все женщины охотничьего городка были мобилизованы и всю ночь шили для нас маскировочные халаты из реквизированных нами их же простыней. Зато мое воинство на фоне снега стало незаметно. Попробуй попади в такого бойца из винтовки, особенно когда цель в движении.
– А вдруг они сдаваться идут? – спросил я в порядке бреда. Лить лишнюю кровь мне не хотелось.
– Тогда бы они несли свои знамена зачехленными, господин командор, – просветил меня командир штрафников. – А таким порядком идут только карать. Опять же под барабан.
На предрассветном военном совете, когда я собрал ротных сразу после совещания у императора, перебежчики из гвардии рассказали, как будет действовать гвардейский комбриг – генерал-майор граф Гауфорт. Наши приготовления к полевой обороне их разведка уже срисовала, можем не беспокоиться на этот счет. И атаковать нас он будет с расчетом состояния нашей полевой недофотеции. Траншей полного профиля у нас еще нет. Нормальных дзотов отрыть не успели. Блиндажей нет. Колючей проволоки нет. Развернет граф войска в боевые порядки за пределами прицельного винтовочно-пулеметного огня, но практически вплотную, чтобы заранее не утомлять своих солдат глубоким снегом. Батарею поставят где-то в полутора километрах от охотничьего замка. Там как раз есть хорошая такая плешь в кустарнике. А дальше демоны войны, как всегда, выступят на стороне больших батальонов. Особенно при фланговом охвате нашего коротенького фронта.
– Таким образом, граф Гауфорт решил нарушить устав, – закончил свою речь перебежчик – подполковник гвардии, назначенный командовать штрафниками.
– Я думаю, это надо назвать по-другому… – задумчиво прокомментировал я его речь. – Творчески переосмыслил он положения боевого устава пехоты применительно к месту и времени. Какие будут мнения по поводу будущего боя?
– Если встанем в глухую оборону, то нас они с ходу сомнут, и бронеходы не помогут, – заявил командир рецких штурмовиков. – Надо их бить, командир, пока они целиком из города не вылезли. И бить первыми. Пока они в походной колонне и нападения не ждут.
– Генерал-адъютант императора Молас просил дождаться первого выстрела от мятежников, – заметил я. – Политика, демон ее побери…
– Не до политесов сейчас, господин командор. – Это подал голос ротмистр отогузских драгун. – Главное, не дать им добраться до императора и до мертвых тел наших королей.
Отогузы хоть и верят, как все в империи, в ушедших богов, но у каждого народа свои суеверия. Можно принести с поля боя тело мертвого короля – дело житейское, но, если враг надругается над венценосным трупом, – несмываемый позор на всю жизнь всему отогузскому войску, участвовавшему в битве, и, что важнее, всем их потомкам.
– Командир, – обратился ко мне по привычке слегка фамильярно командир экипажа «элики», – почему мы должны использовать мою гаубицу только как засадную пушку? Улочка за воротами в городе узкая, старая. Батальонная колонна по восемь бойцов в ряд займет ее почти во всю ширь. Пусть выйдет только первый полк бригады и батарея, а остальных можно накрыть прямо в городе, навесом. Шрапнелью, чтобы не делать больших разрушений домам. Свинцовым дождиком. Веселье и аттракцион я им гарантирую. Ну и… обратно с поля никто не побежит в давку такую.
– И при атаке также можно как следует использовать наше преимущество в количестве пулеметов. Не только в обороне, – высказался оногурский инженер. – Хотя проделанной работы откровенно жаль.
В итоге военный совет так и порешил: атакуем сами. Атакуем почти у города. Оставляем в городке минимум охраны императора и герцога, а также Моласа с его «думными боярами».
Времени оставалось в обрез. Еле успели занять наспех намеченные позиции, как передовой дозор гвардейских кирасир выехал из городских ворот.
И вот сейчас гвардейская колонна приближается к намеченному рубежу.
– Граф Гримфорт, – повернулся я к группке командиров рот, опуская бинокль.
Бывший подполковник гвардии – генеральский ранг, между прочим, а теперь всего лишь штрафной фельдъюнкер – вытянулся и «взял под козырек», приложив ладонь к белому капюшону.
– Слушаю, господин командор.
– Ваша задача главная – захватить артиллерийскую батарею на марше. Не дать ей развернуться. Не сможете увести пушки с собой, снимите замки и заберите при отступлении. С пехотой в бой не ввязываться. Просто сделайте так, чтобы пушки не стреляли. И все. Вас поддержат четыре пулеметные танкетки, и за вами пойдут автоматчики. Как выполните эту задачу, то считайте, что половина наказания с вашей роты будет снята.
– Осмелюсь спросить, а какая будет вторая половина? – Прямо в глаза смотрит, не боится ни боя, ни командования.
Положит он половину своей роты, в атаке охреневая, как пить дать. Лишь бы реабилитироваться в глазах Бисера. Но потому они и штрафники, чтобы я их первыми под молотки бросал на самый важный участок. А ты не бунтуй против законной власти. А уж коли вляпался в такое дерьмо всей ступней, то не жалуйся, когда тебе до конца не верят, что отмылся. Гвардия должна быть всегда верна своему императору, кто бы им ни был.
Мои рецкие штурмовики опытней этих гвардейских офицеров, но мне их и жальче. Да и в самом городе они мне нужнее.
– Вторая часть вашего искупления вас ждет в городе, граф. Войдем в него, там и узнаете, что надо делать. Вас оповестят.
– Вы так уверены, господин командор, что мы в столицу непременно войдем? – озабоченно спросил командир отогузского эскадрона. – У нас соотношение восемь к одному в пользу врага. Они вдвое перекрывают тактический норматив численности наступающих войск к обороняющимся. И это не последние гвардейцы в городе.
– У нас нет другого пути, ротмистр, – ответил я твердо. – Или мы их, или они нас. Несмотря на то что фельдмаршал на подходе, наступает вдоль железной дороги с востока, но между ним и столицей тридцать километров пока. А за нами законный император. Раненый. И кроме нас, между ним и этим отребьем, называющим себя императорской гвардией, никого нет. Велика империя, но нам отступать, выходит так, что некуда. Когда эти, – я махнул рукой на извивающуюся по дороге «змею» инсургентов, – будут глумиться над мертвым телом вашего короля, только ваша смерть будет вашим оправданием, что они смогли такое сотворить. Утешьтесь тем, что мертвые позора не имеют. Еще вопросы?
– Да вроде все уже обсудили, господин командор. Задачи нарезали. Цели поставлены. Рубежи обозначены. Силы и средства выделены. Хватило бы патронов…
– Тогда по местам. Да помогут вам ушедшие боги и фирма «Гочкиз». А проблема у нас одна, на мой взгляд: где мы их всех хоронить будем?
И офицеры, смеясь немудреной шутке, разошлись.
Взмыла в воздух, распадаясь на искры, зеленая ракета, и одновременно с ней захлопали в морозном воздухе винтовки «кукушек». Еще одно нововведение, принесенное мною в этот мир. Чистый финский опыт «зимней войны» – посаженные на деревья снайпера моей охраны, прошедшие со мной Восточный фронт, в паре с прикрывающим стрелка автоматчиком у корней дерева. К дереву привязывается веревка. Если станет горячо, то снайпер по ней белкой слетает вниз, встает на лыжи и меняет позицию, где к такому же дереву заранее привязана веревка. По сигналу снайперы стали активно выбивать в колонне офицеров и знаменосцев. Благо при таком построении гвардейцы у нас как на ладони. Чтобы растянуть метких стрелков по фронту пошире, я разбил свои снайперские пары. Десять снайперов теперь работали самостоятельно по заранее обозначенным им приоритетным целям.
Одновременно с выстрелами снайперов пошли в атаку на батарею пулеметные танки, открыв огонь на ходу с шестисот метров.
Прикрываясь танкетками, малозаметные в своих белых маскхалатах, бегут штрафники со своим разномастным оружием по утрамбованным танковыми гусеницами колеям. Часть штрафников сидит на танковых «хвостах» десантом.
За ними торопятся саперы на лыжах. Прикрывают атаку пулеметчики штурмовиков. Для автоматов цели еще слишком далекие.
И с небольшой задержкой застучали вслед за танкетками все пулеметы, которые только у нас были.
В воздухе захлопали красивые белые облачка на фоне тяжелой утренней хмари – самоходки накрыли колонну шрапнелью.
Моя БРЭМ, сдвигая отвалом глубокий снег, вылезла из высоких кустов, преодолела поле и выехала на шоссе, скользя на развороте по брусчатке в пятистах метрах впереди колонны. За нею выполз «артштурм».
Встали бронированные машины на дороге бок о бок. Башенный и спаренный пулеметы застучали вдоль оси колонны как бы фланкирующим огнем.
Мы с командиром «артштурма» вылезли из люков командирских башенок и задолбили из крупнокалиберных пулеметов. Тяжелые 11-миллиметровые пули пробивали сразу по несколько рядов пехоты.
Забились, заржали от боли на дороге раненые кирасирские лошади, попадали кеглями серые фигурки гвардейцев, упали наземь яркие цветные знамена… Чистый девственный снег окрасился красным.
По броне в ответ активно застучали пули гвардейцев, сковыривая краску и настолько противно свистя над головой, что инстинктивно хотелось упасть обратно в бронированное чрево самоходки. Укрыться. Но боевой азарт помогает преодолевать животный страх. Сейчас выясним, кто кого – техника или тупая людская масса, у которой уже отстрелили голову. Офицеров что-то больше не видно, а так активно сабельками махали. Так махали…
Передовой батальон колонны, вопреки моему ожиданию выставив штыки, рванул бегом в атаку на бронированные машины. Прямо под картечный выстрел «артштурма». В упор.
Меня накрыла эйфория боя. Я стрелял, менял диски и снова стрелял, распевая во всю глотку: «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход…»
Приподняв бульдозерные отвалы как дополнительную защиту от вражеского огня, мы с «артштурмом», набирая скорость, двинулись по шоссе на соприкосновение с противником. Я боялся только одного – что нам патронов не хватит. Нет. Еще я опасался, что на скользкой брусчатке слетит «гусянка» и обездвижит «арт-штурм», у которого наведение вооружения только всем корпусом.
Видно было, как около расстрелянной артиллерийской батареи танкетки перерезали гвардейскую колонну и уже утюжили пехоту, а белые силуэты штрафников копошились у пушек. Захватить батарею не удалось. Точнее, захватить-то ее захватили, а вот вывезти нечем. Всех лошадей побили. Красивые были кони, породистые. Черные как смоль, с белыми мохнатыми «чулками». Жалко…
Когда бронетехника стала давить валяющиеся на дороге трупы и дико орущих из-под гусениц раненых, оставшиеся в живых фузилеры первого гвардейского батальона встали на колени в снег по обочине шоссе и заложили руки за головы. Сдаются.
Остаток пехоты, той, что шла за артачами, во все лопатки убегая обратно в город, устроил давку в воротах, столкнувшись с выходящим из столицы батальоном.
Вот так и рождается танкобоязнь.
«Коломбина», выехав вровень с наступающей цепью штурмовиков, угощала бегущих фузилеров осколочными гранатами с толовой начинкой. Гвардейцы от ворот побежали уже во все стороны.
Паника – страшная вещь.
В столицу мы влетали на плечах бегущего противника. И самой большой проблемой для нас стала давка встречных потоков гвардейцев уже в самом городе на узкой улице, щедро осыпаемой шрапнелью.
Я бросил давить пулеметную гашетку и посмотрел на часы. Все сражение заняло двадцать две минуты. Поле боя осталось за нами.
Рецкие штурмовики, не торопясь, формировали штурмовые группы перед броском в город. К ним подтянулись с кромки леса снайпера. Стандартная, сложившаяся уже штурмовая группа: унтер с автоматом и пистолетом, снайпер, пулеметчик с ручным «Гочкизом-Р» и помощником, таскающим за ним запасные диски, два сапера и пять автоматчиков с пистолетами-пулеметами. У каждого по десять гранат в сухарной сумке. У саперов еще толовые шашки, провода и «адская машинка» для подрыва в ранцах.
От охотничьего городка выезжает наш последний резерв – гвардейские саперы на санях, заранее определенные при удаче в трофейную команду. На дороге сейчас богато ништяков валяется – не бросать же их. Да и пленных пора организовывать, пока они не очухались. Не отвлекать же на их конвоирование боевые группы.
«Коломбина», слегка скользя всем корпусом на повороте по мерзлой брусчатке шоссе, вышла на прямую наводку и стала долбить картечью вдоль улицы сквозь ворота.
«Элика» со своей закрытой позиции, как и положено порядочной гаубице, добавляла навесным огнем по городским тылам мятежных гвардейцев.
Штрафники, зачистив батарею, оглядевшись и обрубив постромки павших лошадей, впряглись вместо них по десятку организмов в зарядные ящики, с матерками подтаскивали самоходчикам трофейные боеприпасы. Могут же аристократы, когда хотят, и поработать. Как нормальные мужики.
Я остановил БРЭМ, слез с брони на землю, прихватив автомат в правую руку, левой схватил за шкирку коленопреклоненного на обочине гвардейского фельдфебеля, поднял на ноги и сунул ему в руки свою запасную портянку. Приказал:
– Иди в город, скажи там своим, что тех, кто будет тихо сидеть в казармах, мы не тронем. А кто будет сопротивляться законному императору, казним как предателей. Без жалости. Без суда и следствия. Это я сказал – Кровавый Кобчик.
И я снял с гвардейца на всякий пожарный ремень с револьвером. Я не оглядывался, просто знал, что Ягр меня прикрывает с автоматом. Потому и вел себя так нагло в окружении пленных, многие из которых могли быть вооружены.
– Иди, – подтолкнул я фельдфебеля в спину.
Здоровенный бугай, красавец-брюнет с голубыми глазами, фельдфебель неуверенной походкой, осторожно обходя многочисленных убитых, пошел к городским воротам. В самих воротах будто кто из него вынул позвоночник. Белая портянка волочилась за ним, но он крепко ее сжимал в опущенном кулаке. Он все не мог понять, что это такое вдруг произошло так быстро, моментально выломив его из привычной картины мира. Маршировала гвардия немалой силой, подавляя всех вокруг своей крутизной… И вдруг всё… Половина мертвыми валяется на дороге, а сам он в снегу у обочины тракта стоит на коленях, закинув ладони на затылок. И ему страшно до мокрых штанов.
Первые две роты фузилерного полка мятежной гвардии полегли практически поголовно. Как и конная батарея, на которую обрушился основной удар. В ней не осталось никого выжившего из орудийной прислуги. В других ротах тоже богато покосило солдат пулеметами.
Офицеров в колонне не осталось ни одного на ногах. Кто не убит, тот настолько ранен, что стоять не может.
Большинство трупов гвардейцев лежали на дороге как живые – штатные пульки маленькие, шрапнельные поражающие элементы тоже не с кулак размером… Застыли, глядя недоумевающими голубыми глазами в стылое хмурое небо. Как бы укоряя: «А нас-то за что?» Фигуры их больше всего напоминали сломанных оловянных солдатиков, настолько аккуратно подогнана была их парадная амуниция. Ремни и подсумки белой кожи. Даже подковки сапог у всех были прибиты под одинаковым углом.
Подошел к сдающимся гвардейцам на другой обочине тракта. Их было много. Сотни человек. Где в рядок, где кучками. Стоят на коленях, головы опущены, руки подняты, винтовки на дороге валяются. На бронеходы даже смотреть боятся.
Ближний ко мне гвардеец – дядька в возрасте лет за тридцать с нашивками ефрейтора-сверхсрочника, брызнул в меня снизу вверх расфокусированным взглядом белесых глаз и негромко зашептал, запричитал заевшей патефонной пластинкой:
– Не надо меня давить… Не надо меня давить… Не надо меня давить… Нельзя меня давить… Лучше просто застрелите, сделайте такую милость…
Я оглянулся. На неестественно белом снегу нож отвала, гусеницы и катки БРЭМ все были в крови и остатках давленой сизой солдатской требухи пополам с рваным шинельным сукном. В дополнение к неприятной картинке бил в нос сильный запах крови и свежего дерьма. Не отставал от нее по эпичности и «артштурм». Жуть какая… Офигеть… Даже на фронте такого кошмара никогда не было.
А ведь с момента взрыва в охотничьем замке и суток не прошло, а жертв этой гражданской войны уже за тысячу душ перевалило… Если не больше.
Одно отрадно – белых фигурок, валяющихся на дороге без движения, на удивление мало.
Но это еще не все.
Далеко не все.
Надо еще взять город.
Надо еще удавить мятежного графа.
Сколько можно этим гадским Тортфортам меня преследовать? Пора положить этому конец.

3

«Так громче, музыка, играй победу. Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…»
Однако сразу в столицу на плечах бегущего противника мы не вошли. Улочка узкая. Дома по обеим ее сторонам старые трех- и четырехэтажные. Застройка плотная, без промежутков между домами. Развернуться особо негде.
Даже с учетом того, что при появлении в воротах «коломбины» драп мятежных гвардейцев усилился до предельных возможностей человеческого организма, на мостовой осталось очень много мертвых мятежных гвардейцев, посеченных шрапнелью и картечью, побитых пулеметами и просто насмерть задавленных во встречной давке. Иной раз в два-три слоя лежат друг на друге.
Кровянить гусеницы относительно чистых пулеметных танкеток мне не хотелось. То, что даже в чистом поле в эксцессе боя выглядело неприятно, в городе просто жесть. Запугивать же запредельно обывателей в нашу задачу не входило. Они и так насмерть перепуганы безудержным гвардейским драпом, случившимся буквально сразу после их пафосного парада, и нашим шрапнельным обстрелом. Крыши небось все в дырах.
Мимо самоходки просочились по стеночке две штурмовые группы, потом еще две, потом еще… Хрустя битыми стеклами под каблуками, страхуя друг друга, волчьим изгоном перескакивая через трупы мятежников, штурмовики заняли перекрестки и другие стратегические точки этой кривоватой улицы, по ходу проверяя входы в подвалы, арки и окна. Не забывая приглядывать и за окнами верхних этажей.
Сопротивления не было.
Убедившись, что огневого противодействия не предвидится и артиллерийской поддержки больше не требуется, «коломбина» задним ходом вышла из проема старых средневековых ворот обратно в поле и пропустила в город команды саперов-трофейщиков на санках. Те споро оттаскивали трупы гвардейцев к стенам домов, складывали посередине улицы в кучи их оружие и амуницию. Отдельно в ящики собирали патроны. И вывозилось все это в охотничий городок императора.
На помощь трофейщикам отрядили и штрафников. Морщились графья-бароны, но трупы таскали без ропота. Сами при этом выглядели как незнамо кто в грязных маскхалатах, в которых с трудом после боя угадывался первоначальный белый цвет.
Командир штрафной роты щеголял окровавленной повязкой на правой руке, с поддержкой на косынке, наспех сооруженной из марли. Но не уходил к санитарам, продолжая командовать своими мортусами.
– Граф, – позвал я его, когда сам вошел в город со своей охраной и инженерами, тащившими за мной полевой телефонный кабель, – я вижу, вы уже искупили свою вину кровью. Можете подходить за реабилитацией, когда я тут где-нибудь устроюсь.
– Если вы позволите, барон, то я останусь со своими штрафниками до конца, – возразил он. – Дело чести.
– Если вы так ставите вопрос, то я ничего не имею против, – ответил, глядя на этого аристократа с уважением. – Даже отмечу такое ваше поведение перед его величеством.
Глаза бывшего гвардейского подполковника обрадованно сверкнули. Смысл и радость гвардейской службы: быть отмеченным самим императором.
– Много потерь? – продолжил я его расспрашивать.
– Треть где-то, господин командор. Двадцать два фельдъюнкера. В основном погибли в рукопашной при захвате батареи.
Надо же… Я почему-то посчитал, что он в два раза больше подчиненных в бою положит. Не меньше половины роты. Обманчив бывает внешний вид.
– Но я должен признаться, барон, что ваши бронеходы – это страшное оружие, – продолжил граф. – Нечеловеческое. Если бы я не был на вашей стороне в этом бою, то, наверное, позорно бежал бы сам с поля боя, – признался он как бы нехотя.
– То ли еще будет… – вздохнул я, припомнив кино про ядерный взрыв на Тоцком полигоне, которое нам крутили в армии. – Техника в наше время меняется молниеносно. Если позволите, граф, дам вам один совет…
– С удовольствием выслушаю его. – Действительно, по лицу видно, что проявил заинтересованность.
– Вы храбро сегодня сражались, граф. Сразу скажу, наград за сегодняшний бой не будет. Какие награды могут быть в братоубийственной бойне? Но когда император будет возвращать вам прежние чины, то проситесь сразу перевести вас в армию, пока война официально не закончилась. Сами понимаете, что императорскую гвардию после такого мятежа ожидают перетряски да массовые чистки с отставками. Возможно, даже «с позором». А так вы безболезненно выйдете в войска генералом. Получите под командование бригаду или отдельный полк. Ранг вам позволяет. Но это так… Между нами.
– Благодарю вас за совет, барон. Он действительно ценный. А что будет теперь в стране?
На его лице нарисовалась неподдельная заинтересованность.
– В империи продолжится гражданская реформа покойного императора Отония, – ответил я. – Она прогрессивна. Нет у империи иного пути, как переходить на индустриальный уклад хозяйствования. Феодализм – это родимое пятно прошлого, тянущего нас вниз. Сохраним феодализм – проиграем экономическое соревнование другим великим державам. Тогда нас раздавят и растащат по мелким лимитрофам. Мы и эту войну против всего мира, если можно так выразиться, еле-еле вытянули благодаря индустриальному рывку и превосходству в технике. Но этого мало. Сегодняшний мятеж гвардии по большому счету это попытка возврата к феодализму. Потому как доходы от традиционного сельского хозяйства если и не упали, то стали бледно выглядеть по сравнению с доходами фабрикантов и купцов. А это обидно тем, кто еще крепостное право помнит если не сам, то по рассказам родителей. И даже не в доходах основная обида, а в том, что шапки перед ними перестали ломать и спины гнуть. И в глаза смотрят дерзко.
– Вам проще, господин командор. У вас в Реции крепостного права не было никогда, – вздохнул граф Гримфорт. – А у нас в великом герцогстве все так запутано…
– Кстати, граф, вы же местный… – Я дождался его кивка и продолжил: – Не подскажете особнячок средней просторности, который можно временно реквизировать под мой штаб? Чтоб дворик был, флигеля и конюшни. И особо не бросался в глаза роскошеством. И чтобы мой бронеход нормально разместился бы во дворе, ничего не ломая.

Штурмовики зачищали квартал за кварталом, вытаскивая зашхерившихся гвардейцев из, казалось бы, невозможных для укрытия человека шхер, щелей и дырок. Передавали их идущим следом трофейным командам. Пленные не сопротивлялись. Большинство в пылу бегства и оружие-то растеряли.
Всего пару раз нам в городе оказали сопротивление.
Один раз мушкетерский лейтенант, которого застали отчаянно стучащимся в дверь неказистого двухэтажного дома в глубине квартала. Когда он понял, что туда его не пустят, а штурмовики уже за спиной, развернулся, выхватил саблю и бросился на штурмовую группу с диким криком.
– Ненавижу! – отразилось эхом от стен узкого переулка.
Согласно инструкции, никто с ним в единоборство вступать не стал. Полоснули из автомата очередью поперек груди, и всё. Револьвер у него был, но из пустых камор барабана только воняло тухлыми яйцами. Вот так вот «с голой пяткой да на красного командира»…
Второй раз пришлось вести бой с опомнившимися мушкетерами, которые забаррикадировались с пулеметом в тесном тупиковом переулке и решили, видимо, как можно дороже продать свою шкуру.
Первыми на них напоролись наши трофейщики с летальным для себя исходом. Мушкетеры сразу скосили из пулемета семь человек. Двое оставшиеся в живых саперов побежали за подмогой.
Затем пришлось гвардейцев осторожно выкуривать, потому как основу баррикады составляли две пулеметные двуколки, на которых перевозилось кроме самого пулемета системы «Лозе» четыре тысячи патронов к нему. В лентах уже.
Отбивались они грамотно – экономя патроны, но когда было необходимо, то и длинными очередями угощали, не подпуская к себе никого на гранатный бросок.
Пытались подогнать «артштурм» и смести их баррикаду, но он по ширине еле пролезал в этот кривоколенный переулок, да и то – только до первого поворота. По этой же причине не было возможности ни гаубицу применить, ни миномет.
И снайперу же просто негде было себе устроить позицию в этом каменном мешке.
Переговоры ничего не дали, разве что позволили приблизительно определить численность сопротивляющихся. Впрочем, в парламентеров никто из гвардейцев не стрелял. Но и переговоров они с нами долгих не вели. Нет… и всё.
Добежали до меня бойцы с вечным вопросом: «Что делать?» Пыл схватки уже угас. Никто из штурмовиков не хотел лишней крови. Ни своей, ни чужой.
Послал еще одного парламентера. Тот выкрикнул в рупор, что я, Кровавый Кобчик, даю им полчаса на размышление, а потом сотворю с ними «кровавую тризну». В ответ услышали только мат и хвастовство, что они не царцы, чтобы дать себя резать ножиками тупым диким горцам-овцедрюкам.
Зря они это сказали. Горцы обиделись.
Среди рецких штурмовиков нашлось четверо хороших скалолазов. Они, отобрав на соседней улице у связистов костыли для прокладки телефонного кабеля по фасадам домов, поднялись на крышу. По крышам же и прошли до этого тупика с упертыми мушкетерами. Просто и непритязательно забросали их сверху ручными гранатами. Каждый из этих альпинистов взял с собой по десятку «колотушек». Этого хватило с избытком. Двадцати мушкетеров с тремя офицерами больше не стало среди дышащих.
Как и стекол в переулке.
И целого кожуха на пулемете.
Больше никаких очагов сопротивления до самого проспекта не было. Но я приказал встать в оборону, заняв три улицы от ворот до центрального проспекта, и провести зачистку. Улов оказался небольшой. Всего несколько десятков человек, практически все раненые. Тащить их в чистое поле в импровизированный концлагерь не стали. Отобрали оружие, у кого было, взяли подписку с них и с хозяев домов, что они прекращают сопротивление. В случае нарушения данного слова поручителями выступала приютившая их семья, на которую горцы навели страху, что всех, кто есть в доме, они зарежут в случае обмана.
Я понимал, что каждый час работает против меня, но захваченный кусок города оказался больше нашего горла. Тем более что небо прояснилось наполовину, что позволило все-таки прилететь дирижаблю из Тортуса и раскидать над городом листовки с императорским манифестом.
Когда расчистили от ворот всю Ловчую улицу, я выдвинул к проспекту три пулеметные танкетки. И расставил блокпосты. Четыре поста вооружили трофейными пушками. Больше для устрашения противника, нежели действительно собрались разрушать столицу.
Отправил боевое донесение людям Моласа в кордегардию охотничьего замка и сел на пустой патронный ящик ждать нового приказа от императорского генерал-адъютанта, пока саперы вывозят трофеи и оформляют пленных.
Стоило только отправить вестового с пакетом, как гвардейские инженеры протянули к месту моей засидки полевой телефон. Однако сервис.
Покрутил ручку. Дунул в трубку.
– Сувалки? Кобчик на проводе. Доложи обстановку вокруг города. И где тут ваши люди? Я еще ни одного из них не увидел.

Люди Моласа начали активные действия только в полдень. Все разом. Это мне стоило, наверное, клока седых волос. Сидеть практически без дела на вздёрге нервического ожидания все утро в неустойчивой конфигурации противостояния в городе – это… Ситуация напоминала древнюю русскую сказку о том, как мужик медведя поймал, а тот его не пускает… Мне бы еще пару батальонов под руку. Простой пехоты. Пусть даже слабо обученной. На посты и блоки поставить. Пометить место.
А тут еще Бисер настойчиво попросил не занимать императорский дворец в Старом городе, дабы не попортить при его штурме дорогой декор. По мнению императора, инсургенты уже проиграли. Время работает против них. Фельдмаршал наступает и уже взял пару полустанков на столичной ветке железной дороги. В конце концов приказано было ждать выступления людей Моласа и поддержать их всеми силами.
Без дела, конечно, я не сидел. Укрепил и усилил периметр занятого района. Убрал из столицы всех пленных и ненужные в текущем противостоянии трофеи.
Расширились еще на две улицы. Штурмовые группы прочесали все домовладения в подконтрольном районе на предмет укрывательства мятежников. Несколько домов пришлось брать штурмом, после чего их хозяев расстреливать на их же дворах у ближайшей стенки. По какой причине они оказали вооруженное сопротивление – я не заморачивался. Не моя епархия. Достаточно было самого факта.
Расстрельные команды набирались из штрафников. Ничего, даже устных возражений не услыхал от них, что аристократам работать палачами невместно. Может, и морщились внутри себя, но вида не показывали.
Бронетехника в городе была только та, которая имела бронированные крыши. И к каждой машине была прикреплена штурмовая группа, усиленная отделением гранатометчиков с большим запасом «колотушек» внутри брони.
Подо мной к полудню была всего одна восьмая часть города и не самые стратегические кварталы. Вокзал с телеграфом, телефонная станция и оба моста через реку были если не в руках, то на территории, формально занятой мятежной гвардией.
Зато Имперский банк оказался на моей территории, вместе с хранилищем денег и драгметаллов. Бисер после моего сообщения об этом прислал группу невесть откуда им взятых аудиторов с именным рескриптом на руках. Сейчас они разбились на две группы. Одна считает деньги и прочие ценности в хранилище. Вторая проверяет бухгалтерию. Полная инвентаризация имперских финансов.
Директорат банка под конвоем пьет кофе в ближайшем гаштете, открытом по такому случаю по нашей настоятельной просьбе. (Все точки общепита и магазины в столице в этот день не работали. Стрёмно же…) Время от времени кого-то из директоров дергали на допрос в здание банка. Из всего до меня доведенного я выудил только одну существенную информацию: все банкиры – люди покойного канцлера Лоефорта, а вот аудиторы явно работают на Моласа.
А вот особняк имперского Казначейства мы не взяли, сил не хватило, но все подходы к нему оказались у нас под прицелом. Главная задача – не дать графу Тортфорту вывезти оттуда деньги – решалась положительно. Две попытки проникновения в Казначейство пресекли перекрестным пулеметным огнем. Третья большая группа гвардейцев пополам с какими-то мутными личностями в штатском сама отказалась от экса, лишь узрев на площади с лязгом разворачивающийся «артштурм». Даже стрелять не понадобилось. Рассосались они по окрестным переулкам в течение минуты.
Удачей стало нахождение в наших кварталах склада праздничной бутафории для украшения города. Там оказалось много имперских флагов, которые мы не преминули вывесить по своему периметру, означая таким образом территорию законного императора. Получилось даже торжественно и красиво.
К этому времени и особняк под штаб штрафники мне подогнали. Часам к десяти. На второй линии от главного проспекта. Даже не особняк, а полноценную городскую усадьбу с приличным двором и городским телефоном. Находилось здание в некотором отдалении от места избиения гвардии. Крыша его совсем не пострадала от шрапнели. Но для такой большой площади внутри было все же несколько пустовато. Обычно, ну как мне кажется, тут слуг должно быть не менее сорока человек, а то и больше.
Бывший гвардейский подполковник отправил за мной посыльного и встретил меня во дворе, с интересом наблюдая, как Ягр, размахивая руками, командует мехводом, а вместе они пытаются протащить БРЭМ через ворота достаточной ширины, чтобы в них вписалась большая карета, запряженная шестеркой лошадей цугом. Наконец бронированную машину втащили и уже во дворе «на пяточке» развернули носом к воротам, чтобы башенный пулемет контролировал их.
– Дорогой барон, здесь три этажа и мансарда, – пояснил мне командир штрафников. – Хозяев со всей вежливостью мы уже потеснили на третий этаж, прислугу удалили на мансарду. На первом этаже будет ваша охрана, приемная и кабинет с телефоном. На втором ваши личные покои. Я уже обговорил с хозяйкой, что ее служанки будут у вас убирать там. А в кабинете, наверное, справится и ваш денщик.
– Резонно, – отметил я и спросил: – Что-то домик уж больно узенький.
– Тут все дома такие, господин командор, – ответил он. – Земля в столице всегда была дорогая, особенно когда еще внешние стены стояли. А за внутренней стеной цены вообще бешеные. Вот и росли дома не вширь, а ввысь. Здесь еще двор есть нормальный и флигеля. У большинства и этого нет. Чаще всего крошечный задний дворик: каретный сарай, дровяной сарай, конюшня, сеновал, и все. А на парадном дворе лишь бы карета развернулась.
– М-да… И никакой зелени, – посетовал я. – Пошли, фельдъюнкер, посмотрим на мой кабинет.
Уже на парадной лестнице, обернувшись, приказал Ягру:
– Организуй мне помывку, даже не помывку, а так… обтереться мокрой тряпкой. Вторые сутки без гигиены. Противно уже себя ощущать такого.
Парадная лестница – это парадная лестница. Понты корявые с двумя вырезанными из черного камня пантерами, катающими лапой шары, у самих дверей стоят медные мортирки вековой давности, а над дверью потемневший герб с графским знаком, выточенный из когда-то белого мрамора. Двери мощные, толстые дубовые плахи, медными полосами окованные. Полосы эти фигурные и все в резьбе по металлу. Богато жили… Именно что жили. Печать легкого запустения неуловимо лежала на всем. Как на пятый год в московской квартире после крутого евроремонта, когда рассыхается ламинат и начинают обтираться обои на углах.
У дверей без напоминания унтер моей охраны уже поставил часового.
За мной в холл проскочил фельдфебель рецких штурмовиков и встал в сторонке, ожидая указаний.
Каменные плиты холла за прошедшие со дня строительства времена в некоторых местах существенно поистерлись.
– Тут ковры лежали, господин командор, но я посоветовал хозяйке их убрать, а то ведь угваздаем их сапогами-то.
– Это правильно, – одобрил я. – Мы же не оккупанты какие, а освободители. Хозяевам особняка просто создаем временные неудобства лишь на то время, пока не кончатся в городе беспорядки. Не более.
Налево от холла находилась большая комната, парадная, наверное, предназначенная для приемов, потому как богато была обставлена резными диванами по периметру, с шелковыми обоями и картинами на стенах. С большой позолоченной люстрой с подвесками из розового рецкого хрусталя. А середина вся пустая. Паркет наборный. Красивый. Ничего, потом отциклюют заново. Не обеднеют.
Направо две смежные комнаты такой же площади. Малая гостиная и кабинет.
В малой гостиной, наверное, была курилка для гостей и место для игры в карты. Иначе зачем там целых четыре ломберных стола?
В кабинете на роскошном резном столе, сработанном по моде позапрошлого царствования – с глубокими прорезанными финтифлюшками, около лазуритового с золотом письменного прибора стоял палисандровый деревянный ящик телефона. Полированный. Старая модель с двумя раздельными трубками – рожками. Посмотрел – действительно из рогов сделано, позолоченной медью оправленных. Ладно, думаю, хоть такой аппарат есть, и то за первый сорт. Гвардейские инженеры сюда еще воздушку протянут от кордегардии Охотничьего дворца. Совсем будет хорошо.
Связь с высшим начальством, от которого можно получать четкие инструкции, в моем положении благо. Как-то не климатит меня брать на себя ответственность за разрушения в городе, особенно после окрика Бисера насчет столичного императорского дворца.
Окна на первом этаже, если смотреть со двора, выше человеческого роста начинаются, а в самих комнатах – от пояса где-то, вытянутые под самый потолок. А потолок тут дай боже – метра четыре в высоту. В кабинете окон два на одной стене и одно на другой. Светло. На полу лежит красивый ковер мидетерранской работы. Дорогой ковер, я уже слегка начал в них разбираться. В дальнем от окон углу два кожаных дивана углом и курительный столик с положенными причиндалами в самом углу. Дорогие цацки. Золото. Серебро. Полудрагоценные камни типа яшмы и малахита, еще нефрит опознал… Шкатулки драгоценных пород дерева. Новенькая причудливая горка для самогарных спичек. На стенах ковры с многочисленным старинным, богато украшенным холодным оружием. Музей просто.
Три удобных кресла у письменного стола со слегка уже потертой обивкой из дорогой гобеленовой ткани. Да-а, тлен подобрался незаметно в этот когда-то очень богатый дом. И ведь что удивительно: скатывание в бедность, на которую не обращаешь никакого внимания в крестьянском доме, здесь, в аристократическом дворце, лезет в глаза и раздражает.
Фельдфебель постучал в дверь и, получив разрешение войти, нагнал полдюжины слуг, притащивших из «приемной» все четыре ломберных стола. Составили их в один длинный Т-образно к письменному столу и накрыли темно-вишневым сукном. Поклонились мне и вышли, походя вынеся в приемную кресла. Взамен принесли стулья от ломберных столов. Кабинет принял несколько привычный канцелярский вид.
Сел за стол, глядя, как ротный штрафников набивает себе папиросу из хозяйского набора, попросил:
– Извините меня, граф, но я не курю и терпеть не могу табачного дыма. При мне даже Молас не курит, – добавил я для солидности.
Граф смутился.
– Простите, дорогой барон, я этого не знал. Выйду покурить на крыльцо. Разрешите отлучиться?
– Идите. Не смею вас задерживать, граф, – и взялся за трубку телефона, когда остался в помещении один.
Как же это неудобно двумя рожками оперировать-то… Покрутил ручку, дождался соединения с телефонной станцией.
– Центральная, – ответил мне приятный женский голос.
Кто-то давно, еще в Будвице, мне насплетничал, что в телефонистки специально отбирают крокодилок с приятными голосами. Все равно их клиент не видит. А управляющим и техникам меньше соблазна на рабочем месте в ночные смены отвлекаться от дела.
– Барышня, соедините меня с номером К-108, – попросил я, сверившись со шпаргалкой.
– Соединяю.
Трубку подняли практически сразу.
– На проводе, – ответил мне молодой мужской голос.
– Это я, Ко́ба, – проговорил я в рожок, держа второй у уха. – Я беспокоюсь за тетю Мо́лю. Тут у нас такое творится, такое творится… До самой внутренней стены на проспекте от Ловчей улицы. Тетя Моля обещала нас сегодня посетить с визитом. Старая баронесса сидит вся на нервах, беспокоится, как бы с ней чего не случилось.
– Тетя Моля еще вчера выехала за город, в имение. Так что, дядя Коба, не переживайте и успокойте баронессу, тетушка в безопасности. А так сейчас весь город сидит по домам и носа на улицу не высовывает. Я уже целый час в окно не наблюдаю: никаких прохожих.
– Даже слугу в лавку не пошлете? – «удивился» я голосом.
– Если не будет никаких эксцессов, то к полудню придется послать. У меня табак кончается. Спасибо за звонок, дядя Коба, вы сейчас на каком номере?
– А-202, – ответил я, посмотрев на коробку телефона, где этот номер был выгравирован на позолоченной пластинке.
– Как только мне станет что-либо известно про тетю Молю, я вам телефонирую. Желаю пережить вам эти беспорядки в городе без последствий.
«Ну вот, – подумал я, вешая рожки на специальные крючки на коробке. – Время «Ч» для людей Моласа – полдень. Хоть какая-то определенность появилась. Что же они там так тормозят-то? Не ждали, что я так быстро мятежную бригаду «победю», – самодовольно усмехнулся я.
– Ягр! – крикнул в пространство.
– Я здесь, командир, – тут же открылась дверь кабинета.
– Что там с ванной? А то потом будет некогда.
– Все готово, командир.

Не знаю большего наслаждения, чем отмыть зудящее тело от грязи и застарелого пота. Особенно после боя. Не каждая баба может доставить аналогичное чувственное удовольствие.
Ванное помещение – сложно назвать этот зал комнатой, – рассчитанное на групповую помывку шести тел одновременно, отапливалось только самой горячей водой, что натаскали слуги. А на дворе хоть и сиротская, но все же, как ни крути, зима.
Весь намылившийся, с зажмуренными глазами я отослал Ягра за новой порцией кипятка, стараясь как можно быстрее закончить гигиенические процедуры.
– Ой! – неожиданно отразился от высокого потолка мыльни звонкий женский голос. – Я не знала, что вы уже здесь.
Я плеснул из ковшика на лицо, смывая мыльную пену с глаз, чтобы полюбопытствовать на ту, которая сейчас любопытствует мною.
В дверном проеме стояла стройная женщина в длинной коричневой юбке, закрыв себе лицо тонкой стопкой полотенец и простыней.
– Милочка, я надеюсь, вы не увидели у меня что-то настолько принципиально новое, чтобы так пугаться? – усмехнулся я и пожаловался: – Закройте, пожалуйста, дверь, а то холодом тянет.
Дверь послушно хлопнула о косяк. Но с этим хлопком исчезла и незнакомка. Лишь стопка белья осталась на табурете как свидетельство того, что она здесь все же была. И голос мне вроде как знаком. Мистика какая-то…
В следующую секунду в дверях появился мой денщик с ведром кипятка, притараненным им из кухни.
– Ягр, кто это был? – спросил я его.
– Где? – переспросил он. – Я никого не видел по дороге.
Не… Точно мистика… Но ведь полотенца на табурете не из воздуха же образовались.
Больше никаких приключений не состоялось. До полудня у меня шла обычная штабная работа. Пил чай с домашними медовыми коржиками, принимал сообщения, отправлял сообщения, втыкал сделанные Ягром из булавок бумажные флажки в план города. Распределял пополнение, взятое императором неизвестно где и выделенное моей группировке. Заменял пехотинцами штурмовиков на блокпостах.
И мучительно пытался планировать будущие операции малых групп штурмовиков, даже не представляя себе ясно городскую застройку. На плане много не увидишь. А города как такового я не знал. Но то, что уже увидел, не внушало мне оптимизма. Путаная средневековая застройка с обилием мест для засад. Да и чисто тактической грамотейки мне все же не хватало. Максимум, на что я сподобился, так это на то только, чтобы отжать у мятежников еще одну улицу. Впрочем, ее особо никто и не собирался оборонять насмерть. Так – постреляли в нас инсургенты для проформы и организованно отошли. Преследовать их мы не стали.
Ровно в полдень зазвонил телефон, и приятный баритон пророкотал в трубку:
– Это Центральная. Я могу переговорить с командором Кобчиком?
– Кобчик у аппарата.
– Прекрасно. Я лейтенант Форш. Вам привет от тети Моли. Она просила вам передать, что телефонная станция теперь наша. Так что можете по аппарату говорить свободно. Телефонных барышень заменили мои ребята. Но нам требуется пехотное прикрытие, чтобы удержать станцию. Ее явно собираются отбить.
– Сколько у вас пулеметов? – спросил я о главном.
– Один ручной «гочкиз». Требуется хотя бы еще одна машинка, чтобы надежно удержать городскую связь в наших руках.
– Все понял, – кинул я взгляд на план города. – Один вопрос к вам.
– Хоть два, командор, – усмехнулись в трубке.
– Это действительно так, что все телефонные барышни на морду жуткие крокодилки?
– Видал я баб и пострашнее, вообще без звезды, но работящих, – хохотнули в трубку и отключили связь.
Началось.
Второй акт Марлезонского балета.
Фраза про крокодилок и ответ на нее были заранее согласованным мною с генералом Моласом паролем. Во избежание всякой неожиданности. Все же мятежных гвардейцев за дураков мы не держали. Опасно это – держать врага за дурака. Премия Дарвина всегда готова к вручению.
Скажете, на воду дули? Может, и так, но всяко лучше перебдеть, чем недобдеть.
БРЭМ смела баррикаду, как кучу мусора. Даже не притормозив. Защитников за баррикадой не наблюдалось.
Башенный пулемет, поднятый на максимальный угол возвышения, легко сбил с крыш несколько подозрительный силуэтов. Может, враги, а может, просто любопытствующие… Нам по фигу, ибо не фига.
Возглавил деблокаду телефонной станции я сам лично. Честно говоря, ожидал большего сопротивления от мятежников, обложивших захваченную людьми второго квартирмейстера генштаба телефонную станцию с целью ее отбить обратно. И, может быть, это им бы и удалось, так как весь первый этаж, на котором телефонная компания общалась с абонентами и принимала оплату за услуги, был раздолбан в мелкую крошку и, судя по виду, уже был захвачен. Ни одного целого стекла там не осталось. Нападавших инсургентов также не оказалось в наличии. Сбежали, оставив три мертвых тела у лестницы на второй этаж, лишь заслышался лязг гусениц БРЭМ.
С пулеметчиком на лестнице мы опознались, еще не видя друг друга. А то как же? Не хватало еще друг друга пострелять в горячке. Он там весь на измене сидит, в каждый шорох палить готов. И так пришлось его водкой отпаивать, адреналин дожигать – первый бой у человека по жизни.
Захватывали и обороняли телефонную станцию вообще какие-то странные люди, совсем не похожие на волкодавов Моласа. По виду так вообще гражданские лица, по ошибке ряженные в военную форму без знаков различий. Разве что белая лента на левом бицепсе наличествовала. Как оказалось, все они – недоучившиеся курсанты школы внешней разведки. Им больше языки преподавали да тайнопись разную, нежели войсковой бой в городской застройке. Тяжело, видно, у Моласа с кадрами, раз такой ценный ресурс в бой кидает. Если бы не пистолеты-пулеметы Гоча у них в руках, то исход такой баталии мог бы быть совсем другим. Повезло им и в том, что мятежные гвардейцы также не были обучены воевать в условиях города.
Бегущих от нас по мосту через реку инсургентов расстреливать в спины мы не стали. Лишнее это. Только мотивирует врага на ожесточенное сопротивление. Просто поставили танкетку на сквозной прострел мостового пролета, чтобы больше на нашу сторону не совались. Зато расчистили весь квартал около Центральной вплоть до набережной. Подо мной уже пятая часть города. Если считать с внутренним замком, в который мы не входили по просьбе императора, то четверть. Практически без потерь с нашей стороны, что особо радует.
Запарковал БРЭМ у черного входа телефонной станции и, хрустя битым стеклом, просто переступил через низкий подоконник выбитого окна. Ягр прыгнул за мной с ручным пулеметом наперевес.
Оставив на пустом первом этаже пулеметный пост для усиления людей Моласа – станковый «гочкиз» на треноге, поднялся по лестнице на второй этаж в аппаратную.
За пультами телефонного соединения сидели и втыкали штекеры в гнезда молоденькие парни уже описанной мною наружности.
Телефонные барышни оказались вполне себе обыкновенными, даже симпатичными, скромно, но со вкусом одетыми, только запуганными насмерть, падающими в обморок при близких звуках выстрелов. Причем «пробки» из них вышибало натурально, не для кокетства. Привыкли они тут к спокойной жизни, приличному окружению и хорошо оплачиваемой работе. Но теперь они толпились мелкими кучками у свободной стены, не понимая того, что случилось. Мятежники их с рабочих мест не сгоняли, а просто оставили техника-унтера с двумя гвардейцами для надзора (эти перцы у другой стены сидели связанными). А вот люди Моласа произвели на станции форменную революцию.
Девушки дернулись было ко мне, наверное, с жалобами, увидев в распахнутом вороте кожаной куртки Рыцарский крест, но, наткнувшись на мой твердый взгляд, смирили свои порывы и разочарованно вернулись к стене.
Лейтенант Форш сидел в кабинете начальника станции, огороженном от операционного зала стеклянной стеной, в обычном полевом мундире с белой ленточкой, повязанной на левый бицепс. Никаких наград и отличий на его форме не было.
– …Да, да… вы меня правильно поняли, – рокотал он в телефонную трубку. – Если не освободите от себя вокзал в течение часа, то туда подойдет Кровавый Кобчик со своими горцами-головорезами, и тогда я уже не смогу вам дать никаких гарантий. Так что думайте быстрее. Я вам перезвоню через полчаса. Что? Бронеходы? А то как же… – Повесил трубку на рычаг и вытер рукавом покрывшийся испариной лоб.
– Это кого ты, лейтенант, моим именем пугаешь? – спросил я, нервно хохотнув при этом.
Тот, не меняя позы, просто показал мне на кресло, предлагая садиться, и из тумбы письменного стола вынул бутылку пятилетней старки и два стакана.
– Ничего, командор, что я так с вами фамильярно? – вроде как извинился он. – Не привык я как-то носить мундир. Служба моя больше предполагает ношение партикулярного платья. Но… известные вам обстоятельства привели к тому, что в эту мясорубку бросили всех. В том числе и тех, кого готовили к внешней разведке. Как меня, к примеру. Чую, не работать мне в будущем по специальности. Засветился уже.
Лейтенант разлил по трети стакана и извинился:
– А вот закуски нет, не додумались. А барышни свой обед съели прямо перед нашим приходом.
Выпили.
– Ты зачем девчат тут мучаешь? Распустил бы их по домам. Всё тут свободнее было бы, – наехал я на него.
Лейтенант посмотрел на меня вопросительно, не увидел в моих глазах жажды продолжения банкета и убрал бутылку обратно в тумбу стола.
– Да поначалу оставили их тут для соблюдения секретности. Потом бой начался, и не до них совсем стало, – пожал он плечами. – Мальчишки первый раз в такой передряге. Да и сам я, если откровенно…
– Доложите обстановку, лейтенант, – приказал я, не заостряя внимания на его провокативном поведении, которое пора было прекращать. – Сверим наши карты. Кстати, у вас связь с тетей Молей есть?
– Есть, все у нас есть, – ответил он мне вдруг по-рецки. – Тут все-таки телефонная станция, а не водокачка.

4

Неинтересно быть большим командиром. Прав был неистовый конник граф Бьеркфорт, когда заявлял, что чем выше он поднимается по военной карьерной лестнице, тем больше его работа напоминает канцелярскую. Отдал приказ и сиди, перекладывай бумажки с места на место, жди, когда сообщат о его выполнении… или невыполнении. Куда как интереснее самому выполнять боевые миссии. Но… но… командование приказало мне командовать, а не бегать по городу с автоматом. Может, поэтому мне больше всего авиация и нравится, что там даже генералы летают и ведут подчиненных за собой в сражение, а не посылают их в него. Даже в двадцать первом веке земной истории.
Распорядился о вооруженном сопровождении телефонных барышень, тех, кто жил недалеко от станции, чтобы проводили и оберегли их штурмовики по дороге от неприятных оказий. И распустил всех девиц с извинениями по домам. Тех, что квартировали в других концах города, подруги забрали с собой на временный постой. Враг и так знает, что телефонная станция нами захвачена. Чего тогда баб тут у стенки на ногах держать часами? Уши греть им ненужной в быту информацией? Корми их еще, когда у самих питание как следует не налажено. Да и туалет тут не резиновый, никак не рассчитанный на два комплекта операторов. А первый этаж мятежники в мелкую крошку успели покоцать ручными гранатами. В том числе и унитаз чугунный раскололи.
К вечеру вся западная часть города до реки была в моих руках. Треть столицы.
Потери при этом понесли невеликие. Как мы, так и мятежники. Те, стоило им заслышать лязг гусениц по брусчатке, бросали свои спешно выстроенные из всякого мусора баррикады и растворялись в переулках. Танкобоязнь развивалась по возрастающей экспоненте. Да и свои же солдаты из новых, присланные уже днем ко мне императором, старались держаться от бронеходов подальше, потому как по дороге в город от Охотничьего замка сами полюбовались на размазанный по брусчатке «гвардейский фарш».
Да и не так много сил у мятежников было на этом берегу реки. Так… завеса. Основные силы Тортфорта были на востоке города. Фельдмаршала мятежный граф боялся больше, чем меня со всей моей бронетехникой, чего не сказать о рядовых гвардейцах, среди которых «солдатский телеграф» работал быстрее, чем проводной. А у страха глаза велики. Тем более у страха неизведанного, но тем не меньше ужасающего.
Между нами легла полторастометровая в ширину лента глубокой реки с тонким льдом и всего два моста. Все перевозчики еще осенью поставили свои ялики на прикол и попрятались по домам.
Обо всем этом я доложил Моласу по полевому телефону. Предложил ночной штурм мостов под прикрытием бронетехники, но был остановлен.
– Не зарывайся, Савва. Не вражеский город берем на шпагу. Чем меньше в городе будет разрушений, тем лучше для нас.
– Теряем темп, экселенц, – настаивал я.
– Этого не бойся. Территория мятежников и так усыхает, как выкинутая на пляж медуза на солнце. Сама по себе. Завтра подойдет Бьеркфорт со своими передовыми полками, и будет легче. Фельдмаршалу остался всего один дневной переход до вокзала. Если пешком идти будет. Ты мне лучше про другое скажи… Ты молодой, глазастый. Не заметил ли чего странного?
– Заметил, экселенц, – тут же ответил я. – Очень много пулеметов системы «Лозе» у мятежников. Намного больше штатной численности. Это только те, что попали к нам трофеем. Тяжелые они, тикать с ними неудобно. Вот и бросают их инсургенты.
– Что ты хочешь этим сказать? Конкурента топишь?
– Ничего особого, экселенц. Просто констатирую странный факт. Как там Ремидий?
– Крепкий старик. Очнулся, и первый его вопрос был о тебе. Цени.
– Ценю. Его надо домой отвезти. Там климат для выздоровления лучше.
– Очистим столицу от мятежников, тогда сам и увезешь. Устраивает тебя так?
– Лучше всего.
– Тогда оставайся на месте. Менять командование сейчас глупое дело. У тебя и так хорошо получается. Выспись ночью как следует, завтра тяжелый день будет.
Я повесил трубку на рычаг и усмехнулся. Дело ясное, что дело темное… Темнит что-то Молас.
Посмотрел в любопытствующие глаза лейтенанта Форша и сказал:
– Батареи в телефонах поменяйте, садятся. Будут меня искать – я в своей городской резиденции. Координатором на хозяйстве здесь остаетесь вы, лейтенант. Связь должна быть бесперебойной.
Вздохнул. Подумал немного и спросил:
– Что интересного записали ваши слухачи из телефонных разговоров?

Небо обложило тяжелыми облаками, снова сверху полетели «белые мухи», и мне показалось довольно странным, что раненая лопатка у меня всегда нестерпимо болит перед дождем и никогда перед снегопадом, хотя если вдуматься, то это явления одного порядка. Осадки. Вода с неба.
Впрочем, снег как-то приятней дождя вообще. И физически, не говоря уже об эстетике. Хотелось расслабиться и созерцать снегопад. Но расслабляться не давала фраза Моласа «о странном». Так что прежде чем попасть на место ночлега, я объехал на БРЭМ посты по периметру и задал там всем караульным один и тот же вопрос «о странном». Никто ничего особо странного не узрел и наблюдениями меня не обогатил. Но совесть моя стала чиста. Поручение я выполнил.
Полюбовался на красивые речные мосты в чугунных кружевах и гранитные набережные в шапках свежего снега. Прикинул, что именно ночью мосты вполне можно было взять с помощью бронетехники «на рывок», так как пушек там у мятежников не стояло. Но у командования свои тараканы по мозговым извилинам бегают, и расчеты у них не только боевые, но и политические, о которых я совсем не осведомлен.
В графском особняке меня ждал остывший ужин и хозяйка с претензиями.
Хозяйка…
Здравствуй, хозяйка…
Вот уж не ждал, не гадал.
– Рад вас видеть, баронесса, – кивнул я ей, снимая куртку бронемастера (комбинезон я снял еще раньше, покидая машину) и бросая ее на руки Ягра. – Не разделите ли со мной вечернюю трапезу? Я только переоденусь к ужину с вашего позволения.
Баронесса Тортфорт в глухом темно-вишневом панбархатном платье, блеснув при свете трех газовых рожков хрустальной люстры рубинами длинных серег, согласно кивнула и присела за стол, ожидая меня. Эта холеная женщина очень мало напоминала мне уставшую сестру милосердия из санитарного поезда с ее огрубевшими руками. Но была так же красива. И если красота моей жены ясная, чарующая и веселая, то красота баронессы несла заряд, остро будоражащий мужское половое чувство с некоторым трагическим надрывом, заставляя оборачиваться на ходу и стоять соляным столбом.
Умывшись и переодевшись в парадную форму воздухоплавателя со всеми орденами и золотым аксельбантом императорского флигель-адъютанта (оказывается, я тщеславен), вернулся в холл и опустился на стул напротив хозяйки за накрытым к ужину столом.
Баронесса вскинула на меня пронзительный взгляд. Очень недовольный.
– Вы разочаровали меня, барон, – сказала она, когда слуга налил ей в бокал рубинового вина и она сделала первый микроскопический глоток. Одобрила и отпустила слугу легким жестом руки.
– Чем же? – удивился я. – Вам нужен был герой. Разве имперский рыцарь не подходит под это определение?
Ответила она не сразу. Дождалась, пока слуга не вышел из комнаты, и только потом сказала с какой-то злостью:
– Я думала, что мешаю свою старую загнившую графскую кровь со свежим народным источником, а оказалось, что с таким же бароном-вырожденцем, как и мой муж. Никакого обновления крови в моем сыне не произошло. Этим я и разочарована. Зачем вы прикидывались человеком из народа? Там, в санитарном поезде?
Взгляд прямо прокурорский. Обвинительный. С таким взглядом только приговор зачитывать про «десять лет без права переписки».
– Я никогда никем не прикидывался, баронесса, – ответил я, откладывая вилку. Жрать хотелось нестерпимо, но я посчитал, что правильным будет сначала объясниться. – Не имею такой привычки. Бароном волей рецкого маркграфа я стал уже много после нашего нежданного свидания на гинекологическом кресле, – усмехнулся я. – А так, по жизни, до армии я был всего лишь деревенский кузнец. Крестьянин с гор, если хотите. Кстати, не знал, что у меня есть еще один сын.
Действительно. Подозревал, но точно не знал. Плодись, Кобчик, и размножайся. Если только тебе эта баба не надевает один орган на уши.
– Сколько у вас сыновей? – спросила баронесса. – Кроме моего.
– Один родной и один на воспитании.
– Одно меня утешает, что вы сделали за то время, пока мы не виделись, великолепную карьеру, какой мой муж не мог добиться, несмотря на всю протекцию своей многочисленной родни. Был фельдфебель, а теперь полковник. Вы, наверное, не играете в карты?
– Нет. Не люблю азартных игр. А карьерой я обязан батальонному инженеру Вахрумке.
– Вы не смотрите на меня, полковник. Ешьте. Я вижу, что вы голодный. А мы уже все поужинали, вас не дожидаясь.
– Спасибо. – Я взялся за вилку. – Только я не полковник, а капитан-командор воздушного флота.
– В этом есть принципиальная разница? – улыбнулась баронесса.
Я не ответил, так как успел набить рот едой. Приготовлено было действительно вкусно.
Баронесса смотрела, как я ем, с выражением простой русской бабы, любующейся на то, как ее мужик вечеряет после тяжелой работы.
– Мой дурак конфликтовал с Вахрумкой, а с ним, оказывается, надо было дружить, – изрекла баронесса.
– Я спас Вахрумку от плена. А он просто перевел меня в ольмюцкую армию. Кстати, от преследований вашего мужа. Кто тогда знал, что простой инженер окажется молочным братом ольмюцкого кронпринца. Ныне нашего императора.
– Вы имеете выходы в эти сферы?
– Вам чем-то надо помочь?
– Помогите своему сыну, не мне. С тех пор как мой муж пропал без вести на фронте, нам перестали перечислять часть его денежного содержания по аттестату. А пенсия положена по потере кормильца, только если доказано, что офицер погиб. Тортфорты отказались мне в этом помогать. Мы вообще не любим друг друга с родней мужа.
– Ваш муж, баронесса, жив. Он в плену, – сообщил я ей, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно равнодушней.
– Какая жалость! – воскликнула женщина. – Я так надеялась, что он наконец-то сломал себе шею.
– О какой сумме идет речь?
Она сдвинула брови.
– Три-четыре, может, пять золотых в месяц. Я понимаю, что деньги невеликие, но в нашем стесненном положении и они не лишние. Муж все промотал. И свое состояние, и мое. Через несколько лет я смогу отдать сына в Пажеский корпус на казенный кошт. Тогда можно будет продать этот дом, мой родовой, как урожденной графини Зинзельфорт, и купить себе что-либо поскромнее в пригороде, а то и в другом городе. Гоблинце, к примеру. Или вообще уехать к теплым морям в отвоеванный у Винетии Риест. Я не люблю зиму. Мне постоянно хочется тепла.
– Вы покажете мне своего сына?
– Он сейчас спит. Но если вы не будете шуметь… Идемте. Его спаленка на третьем этаже. – Она встала из-за стола.
Все такая же стройная, прямая, тонкая…
В маленькой комнате черноволосый ребенок спал, обняв большую мягкую игрушку. Лицом он был схож с матерью. Красавчик будет. Смерть девкам. Спал он на правом боку, мне не составило труда откинуть черную шелковистую прядь волос от левого уха и увидеть в тусклом свете ночника нашу родовую родинку. Мой сын.
– Убедился? – шепнула баронесса. – Пошли. А то разбудим.
Едва мы вышли из детской, как в коридоре женщина неожиданно, но вполне ожидаемо впилась своим ртом в мои губы пиявочкой, одновременно подталкивая меня в свою временную спальню дальше по коридору. Ее спальню на втором этаже, как оказалось, отвели для моих покоев.
– О, мой герой, – простонала она уже в будуаре, захлопывая за нами дверь ногой.
Накрылся отдых. Если женщина хочет – мужчина обязан.

Генерал-адъютант Молас метался по кабинету из угла в угол рассерженным тигром. Наконец остановился передо мной, резко выдохнул и заявил:
– Я отстраняю тебя, Савва, от дальнейшего участия в операции.
– Операция по принуждению к миру уже закончилась, экселенц, – напомнил я. – Мои части соединились с войсками фельдмаршала на вокзале. Мятеж подавлен. Гвардия приведена в повиновение, разоружена и сидит в казармах под охраной.
– Мятеж подавлен, – согласился со мной Молас, – а вот его корни ты сам очень неаккуратно обрубил. Какая была надобность расстреливать всех Тортфортов разом? Да еще у стены вокзала? Напоказ. Из пулемета!
– Чтобы больше бунтовать было неповадно, – огрызнулся я. – Я не только Тортфортов там пострелял, но всех мятежных офицеров, которые не сложили оружие по моему приказу. Я их об этом предупреждал. А я слов на ветер не бросаю.
– Услужливый дурак опаснее врага, Савва. – Глаза императорского генерал-адъютанта метали громы и молнии, но голос его был ровен и четок. – И как прикажешь теперь нам выходить из этого положения, как выявлять их затаившихся сообщников в имперском правительстве? В столичном обществе? При дворе? В генштабе?
На этот наезд я заранее знал, что ответить.
– Это ваша епархия, экселенц. А я был в своем праве. Согласно императорскому рескрипту, я наделен правом внесудебной расправы над мятежниками. А на ваш последний вопрос отвечу, что по опыту знаю: слуги и денщики часто видят больше хозяев.
– Не учи отца! И баста! – повысил на меня голос главный разведчик империи, ударив кулаком по столешнице. Да так, что подскочил тяжелый чернильный прибор.
– Если я вам с императором больше не нужен, экселенц, – не обратил я внимания на вспышку генеральского гнева, – то прошу отпустить меня в Рецию. Все равно рано или поздно вы меня в нее опять загоните. Не в первый раз. Я поработал для вас Кровавым Кобчиком, теперь вы можете поработать с ними добрым дядюшкой, попутно пугая мною несговорчивых.
– И какую награду ты себе за это хочешь?
– В гражданской войне, экселенц, награды неуместны, – отрезал я.
– Ты действительно так думаешь? – поднял генерал брови.
– Конечно. Мятежники не внешние враги, а такие же подданные императора и имперские граждане, как и мы с вами. Какие могут быть награды за братоубийственную бойню? Вы видели «гвардейский фарш» на шоссе?
Молас резко кивнул, сжав губы. Но вслух ничего не сказал.
– Сколько там было истинно виновных? А сколько честно выполнявших устав и приказ? Как мы их в этом фарше рассортируем? Фарш невозможно прокрутить назад.
– М-да… – Молас обогнул стол и сел в рабочее кресло, поправив бронзовый чернильный прибор на столе. – Что еще я мог услышать от изобретателя кухонной мясорубки?
– Вы еще меня поясом для женских чулок попрекните, экселенц. Это модно сейчас у интеллигенции.
Чувствовал я себя предельно уставшим. Ночь не спать. Причем не спать очень активно. С рассвета до обеда воевать в первых рядах. Причем воевать без приказа сверху. Не говорить же Моласу, что таким образом я обезопасил своего сына. Ну, как мог. Мне бы еще барончика – мужа матери моего сына придушить для полного счастья, но он далеко – в плену у республиканцев. Руки у меня коротки.
– Итак, констатируем, что клана Тортфортов больше в империи не существует. – Генерал сломал в пальцах карандаш с досады.
– Не совсем так, экселенц. Барон Тортфорт сдался в плен республиканцам, убив своего денщика, дал врагу подробные показания и тем чуть не сорвал нам решающее наступление по прорыву позиционного тупика на Западном фронте. И вряд ли я унасекомил всех Тортфортов в империи. Только тех, кто мне под руку попался. А жаль. Зловредная семейка.
– Что ты с ними сделал? – переспросил генерал-адъютант.
– Извел, как вредных насекомых, – пояснил я.
Молас помолчал немного. Потом закурил.
– Чего ты на самом деле хочешь? – наконец спросил он меня о том, что его волновало. – Скажи честно, Савва.
Я честно и ответил:
– Работать хочу. Авиацию развивать. И не хочу участвовать в ваших дворцовых интригах. И я устал от крови, экселенц. Честно.
– Иди пока, Савва, – устало махнул рукой Молас. – Твою судьбу решит император.
Я вышел из кабинета императорского генерал-адъютанта кордегардии и широко улыбнулся. У меня получилось. Скоро уеду домой.
– Вы так выглядите, командор, словно вас только что произвели в генералы, – с легким подхалимажем завистливо произнес майор Сувалки.
– Должен вас огорчить, майор. Наград за подавление мятежа не будет. Мне так кажется.
И, надев шинель, я вышел на улицу.
Снегопад закончился, и, вдыхая свежий, слегка морозный воздух, я направился прогулочным шагом в дом лесничего проведать герцога. Пора его везти домой.
Ремидий пребывал в легкой послеоперационной лихорадке. На лице выступали капельки пота, которые периодически промакивала тампонами сестра милосердия – угрюмая блеклая женщина бальзаковского возраста.
Увидев меня в дверях, герцог вымученно улыбнулся.
– Наслышан уже, – буркнул он и показал глазами на медичку.
Я намек понял, забрал у женщины тампон и попросил ее выйти на время из палаты. Она попыталась возражать, на что я грозно цыкнул:
– Мне вас отсюда под конвоем вывести? Я могу.
– Он может, – подтвердил герцог. – Он императорский чрезвычайный комиссар.
Когда за сердитой сестрой милосердия закрылась дверь, я проверил, не подслушивает ли кто в коридоре. Приказал часовому в холле никого к этой двери не подпускать и плотно закрыл ее за собой.
– Садись. Рассказывай, – приказал герцог. – А то я тут как в вакууме. Видите ли, меня нельзя беспокоить… Вредно это… Тьфу на них.
– А просьбу для начала можно озвучить, ваша светлость? – принялся я промокать его лицо свежим тампоном.
– Для тебя все, что захочешь, – улыбнулся герцог уже без гримасы.
– Нужно имение на берегу моря у Риеста. Можно небольшое.
– Тебе?
– Нет. Моему сыну.
– Вам в Отрадном уже тесно?
– Нет, это не Мите. Это моему побочному сыну и его матери. Они Тортфорты.
– Ну ты и кобель, – восхитился герцог и тут же поменял тему: – Увезешь меня домой?
– Обязательно, ваша светлость. Как только разрешат вас передвигать с места на место.
– Вот именно… передвигать, – сплюнул герцог на паркет. – Меня теперь два драбанта носить на руках будут. Думаешь, это приятно – чувствовать себя перемещаемой вещью?
– Не будут, ваша светлость. Я вам кресло-коляску сделаю. Ее вы сами сможете двигать руками. Легко.
Ремидий улыбнулся ласково, как добрый дедушка, пригладил усы. И заявил:
– Ты хороший сын, Савва.
Я оторопел.
– Да, да, ты не ослышался. Ты мне сын по обычаю кровавой тризны, и это я признаю́. Извини, что я с этим так долго медлил. И в наследовании трона ты теперь третий после детей Альты. А теперь рассказывай, как ты гвардию гусеницами давил?
– Я еще и всех Тортфортов расстрелял, ваша светлость.
– Да ну? – открыл от удивления рот Ремидий. – Рассказывай быстрее…

Предрассветный бросок через мосты удался нам даже не легко, а очень легко.
На первый мост пустили БРЭМ и две танкетки и на второй – «артштурм» и две танкетки, которые рывком на скорости пролетели на противоположный берег и смели охранение мятежников на баррикадах.
Под прикрытием бронетехники бежали в атаку штрафники.
За ними штурмовики.
Третьей волной саперы и обычная пехота растеклись по городу с большим желанием набить кому-нибудь морду с особой жестокостью за такую раннюю побудку без завтрака.
Ударили мы всей наличной массой, сжатой в два кулака. На западной стороне столицы я оставил только малый заслон следить за внутренним городом, чтобы оттуда никто не выходил. Сказал император «не трогать» – мы не трогаем. Только пусть сидят на попе ровно.
Завесу у мостов с пулеметными гнездами на хилых баррикадах смяли с ходу отвалами бронемашин и взяли гвардейцев в казармах, как говорится, со спущенными штанами, точнее, вообще без штанов, спящими… Я офигеваю с таких инсургентов. У них и бунт идет по расписанию. Винтовки по уставу в оружейке под замком!
Люди Моласа очухались и подбежали к намеченным объектам, когда они были уже заняты нами.
Так что, если не считать боя за вокзал, это была моя самая бескровная операция. На все про все ушло полтора часа. И город наш. Больше беготни, чем дела. Ни одного убитого с обеих сторон. Так – несколько сломанных рук и челюстей.
Но на вокзале находился штаб мятежников. И там никто не спал. Солидная охрана – больше роты при шести пулеметах. Остальные действующие войска мятежной гвардии отражали части фельдмаршала на подступах к товарной станции. И пушки все были у них задействованы там. Канонада до вокзальной площади доносилась.
Совещались с командирами недолго. Прямо на улице. Разработали диспозицию, и я лично выдвинул мятежникам ультиматум, крича через медный рупор. Кто из мятежников не сложит перед законным императором оружие в течение пятнадцати минут, будет расстрелян на месте без суда и следствия.
– …это гарантирую я, командор Кобчик, – завершил я короткую угрозу.
Не поверили.
МНЕ НЕ ПОВЕРИЛИ!
А я, наивный, думал, что у меня уже сложилась определенная репутация.
Как все тут запущено…
С первыми же выстрелами противника в нас мы пулеметными очередями выдвинутых на вокзальную площадь танкеток со звоном вышибли сплошные зеркальные стекла в высоких стрельчатых окнах этого красивого здания, заставив мятежников попрятаться за толстые кирпичные стены. Под прикрытием шквального огня бронетехники перекатами подкрались к вокзалу штурмовые группы, и полетели в оконные провалы экспериментальные светошумовые гранаты на основе магния и примитивных взрывпакетов.
Молодец Помахас, гений, ловит идеи просто на лету, перед моим отъездом в столицу притащил он похвастаться передо мной новым изделием – три десятка в ящике. Мне было тогда некогда разбираться, но я чисто по хомячиной привычке забрал эти изделия с собой. Вот и пригодились. Испытали их в боевой обстановке.
Потом резкий рывок в пустые глазницы вокзальных окон рецких штурмовиков, орудующих направо и налево прикладами. И вот уже штрафники, заскочившие в вокзал вслед за ними, вяжут одуревших, ослепших, оглушенных, мотающих головами пленных мятежников припасенными заранее обрезками веревок.
Несколько автоматных очередей за зданием со стороны рельсовых путей.
Несколько очередей во внутренних помещениях.
И все.
Потери единичные с обеих сторон. Причем с нашей только раненые.
Я спокойно, прикрываемый Ягром, вошел в вокзальный зал ожидания, хрустя битым стеклом на полированных каменных плитах. Огляделся, скривив губу. У окошек касс стояла толпа связанных по рукам гвардейских офицеров. У другой стены толклись связанные унтера и рядовые. Молодцы ребята, успели хоть как-то пленных рассортировать.
– Переписать их всех. Пофамильно, – приказал я. – Кто тут граф Тортфорт-старший?
Можно было и не вызывать. Гвардейский полковник был тут только один. Но он и не скрывался. Вышел вперед довольно нагло. Морда надменная. Подкладка распахнутой шинели красная, генеральская. Ну да, его чин равен генерал-лейтенанту. Он явно надеялся, что его не будут наказывать строго. Подумаешь, бунт не удался? Он же неприкасаемый. Фамилия происходит от первых графов империи. Столп отечества. Герб не менялся семь столетий.
– Так вот ты какой, северный олень, – хмыкнул я. – Ничего особенного. – Приказал: – Отделите Тортфортов от всех остальных.
– С кем имею честь? – вскинул граф породистый подбородок.
– Нет у тебя никакой чести, подонок, – спокойно сказал я, глядя в его наглые карие глаза. – У гвардии честь – верность. А твоя честь закончилась, когда ты взрывал императора с электорами. Но не повезло тебе. Законный император и мой герцог выжили. А мое имя Кобчик. Савва Кобчик. Посмотри на меня внимательно, потому что я – смерть твоя. Этого к остальным Тортфортам отведите.
Когда это было сделано, я дал новую вводную:
– Отделите тех, кто отдавал приказы, от тех, кто их выполнял. Тортфортов не трогать, – прикрикнул, видя поползновение штрафников выдернуть из их группы двух молоденьких юнкеров.
Через некоторое время принесли мне три списка. Тортфорты отдельно. Офицеры. И все остальные.
Бумагу со списком рядовых и унтеров я отдал Ягру.
Подозвал одного фельдъюнкера, запомнившегося мне своим зычным басом, и подал ему свою раскрытую планшетку.
– Читай.
Тот с выражением прочитал императорский указ о создании ЧК и рескрипт о назначении меня чрезвычайным императорским комиссаром с правами внесудебной расправы при подавлении бунта гвардии в столице. И вернул мне планшет. Хорошо декламирует, с чувством, ему бы в театре выступать, а не в гвардии служить.
– Выводите всех на площадь, – распорядился я, но, увидев в дверях двух офицеров конторы Моласа, виденных мною в кордегардии Охотничьего замка, дал дополнительный приказ: – А здесь собрать все документы, до единого клочка бумаги. Пусть это будет даже старый железнодорожный билет.
Мне вот интересно, как это городские обыватели четко распознают, когда надо прятаться, чтобы не попасть, случаем, под раздачу, а когда можно толпу создавать безнаказанно. Зевак набежало…
А ведь и получаса не прошло со взятия вокзала. Со стороны товарной станции еще стрельба слышна. Там с двух сторон мои пехотные роты и гренадеры фельдмаршала Аршфорта зажали и додавливают остатки мятежников. Боюсь, что пленных там брать не будут. Уж очень ожесточенная доносится оттуда до нас перестрелка.
Выстроили Тортфортов в ряд у глухой вокзальной стены на позор и заставили ждать, пока писарь под мою диктовку писал приговоры комиссара ЧК об увольнении их (список прилагается) с военной службы «с позором за измену и дискредитацию высокого звания императорского гвардейца».
Когда с Тортфортов штрафники срывали «с мясом» погоны и ордена, по их строю пронесся едва уловимый вздох облегчения. Они решили, что это всё.
Однако пока Тортфортов позорили, штурмовики по моему приказу прикатили на площадь старый семиствольный гатлинг на высоких орудийных колесах. Не пригодился он инсургентам в обороне вокзала. Послужит нам…
После чего зачитали второй приговор. «За мятеж против законной власти и покушение на жизнь священной особы монарха, за зверское убийство пяти из шести электоров империи, за то, что не сложили добровольно оружие перед законной властью…» – далее следовал список сорока трех представителей клана Тортфортов, графов, баронов, вицеграфов и бургграфов… «придать смертной казни через повешение».
– Вам понятно? – ехидно спросил я. – Понятно, что вас повесят высоко и коротко и вы будете висеть, пока не умрете?
Тортфорты возмущенно вскинулись, и из их ряда раздались выкрики, что это не по закону – дворян вешать. Про честь после нашей беседы на вокзале с графом они больше не заикались.
Переждал, пока они оторутся, и махнул рукой глашатаю. Тот зычным басом продолжил зачитывать:
– Но учитывая, что все они до последнего момента находились на военной службе, то заменить им повешение расстрелом, – и, свернув приговор в трубочку, глашатай отдал его писарю.
Над площадью нависло молчание всё еще не верящей в происходящее толпы.
Я же снова взял слово.
– По-доброму, господа, надо бы провести над вами «кровавую тризну», – положил я руку на кортик.
Стоящие в ряд у глухой вокзальной стены Тортфорты заметно дернулись, знают, знают, что такое «кровавая тризна».
– Но мой большой вождь остался жив, и потому много чести вам будет поганить о вас благородную сталь всего лишь за его ноги.
С этими словами я взялся левой рукой за скобу управления огнем, наведя пулемет на крайнего правого в этой скорбной шеренге – графа Тортфорта-старшего, стал крутить руку спуска, плавно ведя гатлинг справа налево.
Потом еще раз слева направо.
А там и патроны в длинном магазине закончились, как, впрочем, и Тортфорты…
Что я при этом чувствовал? Только то, какое это все-таки неудобное оружие – гатлинг. Но ложиться пузом на брусчатку за нормальный пулемет было как-то не комильфо. А тут лафет, за которым можно стоять в полный рост.
Штурмовики прошлись вдоль вокзала и произвели контроль. И пусть мне не говорят, что расстреливать два раза не по обычаю. Смешивать личную вендетту и государственный интерес тоже вроде как не по обычаю. Я должен был убедиться, что Тортфортов не стало.
Остальных мятежных офицеров расстреливали уже штрафники. Поодиночке. Заведенным обычаем после зачтения приговора «в двенадцать ружей без суда», сменяясь в порядке общей очереди. Чтобы палачами побыли все из них. И такой льготы, как сообщения об одном холостом патроне, я им не дал. Ибо не фига… Крысиный король не должен знать сомнений, когда гоняет крыс.
Освободил я от экзекуции только командира штрафников из-за ранения руки. Не удержал бы он винтовку.
Чувствовал ли я что-нибудь особое после этой казни? Не знаю… Я просто сдержал свое слово.
Как-то, еще на Земле, один летчик, когда его спросила очередная гламурная журнашлюшка, что он чувствует, когда сбрасывает бомбы на города с людьми, ответил ей: «Облегчение фюзеляжа». Вот и я чувствовал только облегчение фюзеляжа. И больше ничего.
Разумом же я просто просек, что за меня никто здесь эту работу не сделает. Побрезгуют. И получат в будущем еще один путч, может быть, даже успешный. И тогда уже к стенке будут ставить тех, кто мне дорог.
Так что или-или…
Или мы, или они.
Лучше мы их, чем они нас.
А так хоть имперская аристократия страх божий почувствует, несмотря на то что боги из этого мира ушли.
Вечером подошел ко мне фельдъюнкер граф Гримфорт – командир штрафников и подал пачку прошений от своих подчиненных о переводе их из гвардии в армию, конкретно в штурмовые части. Штурмовиками поголовно захотели стать все бывшие офицеры-гвардейцы, перебежчики второго дня. Впечатлились, как те воюют. Только два майора попросились в ведомство второго квартирмейстера.
– Ну а вы? – спросил я, когда пролистал всю пачку и не нашел в ней заявления от самого графа.
Мне нравился этот неунывающий граф. Нравилось, как он стойко перенес разжалование в штрафники. Как он воевал в эти дни. Умно, расчетливо, смело. Людей зря не клал. И вообще не дурак, хоть и аристократ.
– Что мне, генералу, делать на штурмовом батальоне? Не поймут. Вы же сами знаете, дорогой барон, как в армии нервно и трепетно относятся к рангам. Решат, что это вид опалы. Ссылка в наказание. В линейную пехоту я сам не хочу. Лучше сразу после перевода в армию выйти в отставку. Генералом.
По выражению глаз видно, что в отставку ему не хочется.
– А вы не рассматривали перевод в авиацию?
– Летать? – удивился он.
– Может, и летать, если научитесь. Но, скорее всего, командовать наземной базой.
– Я подумаю, господин командор. Это же командный тупик для карьерного роста?
– Зримо – да. Но кто знает, кто знает? Вид войск молодой, перспективный. Может, через десяток лет появятся не только авиадивизии, но и авиационные армии.
– Вы так верите в свои аэропланы?
– Не верил бы, не занимался бы ими.
– Я так понимаю, вы предлагаете мне быть вашим помощником по всему наземному хозяйству?
– Правильно понимаете. Не только по хозяйству, хотя это и очень важно в техническом роде войск, но командовать еще охраной, полигонами, аэродромной службой, ремонтниками… Есть чем навьючить, – улыбнулся я.
Граф ненадолго задумался, а потом выпалил, как шапкой оземь:
– Я согласен. Но у вас нет генеральских чинов. Полковник максимум… Ну и демон с ними.
– Это только для летно-подъемного состава, граф. И пока нас еще мало. Мы – первые.
– Я с вами, командор. С вами служить не скучно.
– Добро пожаловать на борт, дорогой граф, – протянул я ему руку для пожатия.

5

Как я ни рвался домой, но задержаться в столице пришлось.
Во-первых, герцог не был транспортабелен. Культи еще сочились сукровицей сквозь бинты. Да и общее его состояние было неважнецкое.
Во-вторых, император хоть и лучше себя чувствовал, но контузия на нем сказалась сурово. Его мучили головные боли, лицевые тики и непроизвольные жесты правой руки. И работать он мог строго ограниченное время. А между мной и Моласом, который при Бисере исполнял роль цепного пса, как черная кошка пробежала – зол он был на меня.
Так что компанию вечерами мне составляли Аршфорт и Бьеркфорт, с которыми я пил водку и до хрипоты спорил о новой тактике. Больше всего мы отдавались осмыслению опыта прошедшей войны. Бьеркфорт развивал идею бронекавалерии, а фельдмаршал настаивал на мощных танках сопровождения пехоты – тихоходных, чтобы не отрывались от пехотинца в атаке, и с толстой броней, которую не брала бы даже трехдюймовая пушка. Идея просто самоходной артиллерии поддержки пехоты в бою ему почему-то не нравилась.
Когда мне надоело спорить голословно, я нарисовал Аршфорту английский ромбик времен Первой мировой войны с пушками в спонсонах, и тот привел фельдмаршала в восторг.
– Вот-вот… Главное, такой монстр сможет переползать самые широкие траншеи, – поднял фельдмаршал вверх указательный палец. – И стрелять одновременно вдоль траншей. Это то, что мне нужно.
Маршалы, как известно, всегда готовятся к прошлой войне, чтобы повторить свой триумф на новом уровне качества. Ладно. Сделаю я ему «железный капут». Ничего там особо сложного нет. Авось враги его быстренько уворуют и скопируют в огромных количествах. Желательно, чтобы они разорились на этих сухопутных броненосцах. Итого: надо сделать таких громад ровно столько, сколько требуется для показа на парадах. И окружить их прочной завесой секретности… с дырочками, через которые Молас будет ловить шпионов.
В-третьих, пришлось чинить паровоз и оба эшелона – мой и герцога – после боя на товарной станции. Покоцали их изрядно фельдмаршаловы гренадеры.
Рада была такому положению дел только баронесса, что в открытую отрывалась каждую ночь в спальне, как в последний раз. Кстати, только вчера узнал, как ее зовут – Илгэ. Вот так вот… общая постель еще не повод для знакомства.
Дней шесть сортировали бывшую императорскую гвардию. Большинство нижних чинов, просто верных командам своих начальников, отправили в армейский стройбат дослуживать без обычного производства на два ранга выше. Но и без позора. Меньшую часть направили в арестантские роты с лишением имперского гражданства, воинских чинов и «с позором». Временные концлагеря в окрестностях Охотничьего замка опустели. Как и большинство гвардейских казарм, которые временно заняли полки фельдмаршала Аршфорта и генерала Бьеркфорта.
Захваченных мятежных офицеров Молас держал в городской тюрьме. По случаю чудесного спасения императора объявили амнистию мелким уголовникам и мошенникам, не представляющим угрозы трону. Вот и освободились места.
У всех мною расстрелянных мятежных офицеров имущество было отобрано в императорскую казну. Чем высшая власть подтвердила правильность моего поступка, хотя на словах и осудили меня за «излишнюю поспешность и неоправданную жестокость». В наказание император не захотел видеть меня в своей гвардии и на глазах у всех порвал уже подписанный указ о присвоении мне чина гвардейского подполковника.
Не очень-то и хотелось.
А то, что мне было высочайше предписано сопроводить герцога домой и заниматься в Реции развитием аэропланов, даже порадовало. Кому-то это могло показаться и опалой, а для меня так поощрение.
Жизнь в городе быстро вошла в привычную колею, будто никакой войны на улицах столицы не было. Улицы от мусора аккуратно убрали. Как и отдраили шоссе от «гвардейского фарша». Павших похоронили без торжественной помпы. Открылись лавки и рестораны, заработали театры и варьете. Толпы фланировали по улицам ради моциона. Разве что ребятки Моласа тихо стелились по всему городу в партикулярном платье и периодически кого-то вытаскивали из домов в наручниках и отправляли в замки скорби на каретах без опознавательных знаков. Но делали они это аккуратно, не привлекая излишнего общественного внимания. Так что, кроме тихих слухов, никакого бурления дурно пахнущих субстанций не наблюдалось.
Наконец-то прибыли огемские части с Восточного фронта с бронепоездом, и новоиспеченный монарх с облегчением вдохнул полной грудью. Они-то и стали костяком новой императорской гвардии. Бисер верил теперь только своим. И из этой обоймы я пока еще не выпал, несмотря на видимость монаршего неудовольствия мною. Но я давно понял, что император, король, герцог – любой монарх – это в первую очередь актер. И главное в придворной жизни – это верно угадать сегодняшнюю аудиторию, на которую играет венценосный фигляр.

Зайдя в палату герцога, император поставил Ремидия перед фактом, что он желает видеть в столице в составе своей лейб-гвардии роту рецких горных егерей, роту штурмовиков и роту бронеходов, чтобы не только огемцы были в его гвардии.
Удетский кирасирский полк из корпуса Бьеркфорта уже стал гвардейским. Официально за «ледяной рейд» на Восточном фронте.
В две традиционные батареи гвардейской конной артиллерии личный состав также набирают уже из его корпуса из отличившихся на фронте артиллеристов. Только тех уже россыпью.
Из старой императорской гвардии остался только батальон дворцовых гренадеров, из тех, кто охранял Охотничий замок в день покушения и Старый город и не примкнул к инсургентам.
Как и первыми прибежавшие ему на помощь гвардейские инженеры.
И еще те гвардейские части, которые находились на Восточном фронте, остались в гвардии как непричастные к бунту.
Дворцовые гренадеры Старого города, как положено по уставу, охраняли императорский дворец и не пустили туда Тортфорта во время восстания. Вот меня и держали за фалды, чтобы я с ними случайно не начал войну.
И от остальных электоров будет в его гвардии по роте, исключительно из фронтовиков. Желательно орденоносцев. На добровольной основе. Контрабасы, в общем, теперь в императорской гвардии служить будут.
Всего по роте. Хитрец у нас император.
Ремидий на это ответил, что своих гвардейцев, кто с ним здесь, он вот так за здорово живешь не отдаст, но на их базе сформирует Бисеру верные рецкие части императорской гвардии. Чуть позже. Дома.
Я как раз проведывал своего сюзерена и как свидетель этой сцены понял, что все же что-то надо Бисеру дать сразу. Помня, что тот давно фанатеет от бронетехники, добавил, что четыре пулеметные танкетки мы можем оставить ему прямо сейчас. Но для города будет намного лучше, если я сделаю для гвардии броневики на колесном ходу, чтобы они не так портили столичные мостовые, как гусеничные машины. И потом заменю те, что оставляю. Они делались для чистого поля и дикого грунта.
Потом император стал заикаться, махнул рукой и, приказав, чтобы я зашел к нему на следующий день, ушел к себе в палату отдыхать. Устало его императорское и королевское величество.

Через неделю после подавления мятежа Ремидий выдал мне кожаный тубус, в котором находилась ввозная грамота барону Люку Тортфорту двух лет от роду на мызу восточнее Риеста в условное владение от рецкого герцога. Господский дом. Рощи олив и цитрусовых. Виноградник. Арбузные бахчи. Собственный морской причал. Две деревни арендаторов – садоводов и рыбаков. Опекуном до совершеннолетия владельца поместья назначалась его мать – баронесса Илгэ Тортфорт, урожденная графиня Зинзельфорт. На юного помещика накладывалось обязательство за это поместье служить в герцогской гвардии с шестнадцати лет.
– Старые хозяева претензий выдвигать не будут? – обеспокоенно спросил я.
– Нет их. В горах погибли еще в начале войны. Оба. Наследников нет. Отошло ко мне как выморочное имущество, – успокаивающе махнул рукой герцог. – Ты уж меня, сынок, совсем за слабоумного не считай. Мне только ноги отдавило, но не голову. Кстати, когда мне коляску сделаешь? А то я себе уже все бока отлежал.
– Скоро уже, ваша светлость, – заверил его я.
Коляску для Ремидия мне действительно делают в здешних мастерских. Дольше всего пришлось материалы подбирать. Дефицитный дюраль из императора выбивать. Да еще в трубах. Запатентовал я ее, конечно, но так же, как и с костылями, отказался от премии и отдал патент в дар армии для увечных воинов – инвалидов войны. Название ей острословы сразу приклеили «тачанка Кобчика».
– Подойди ближе, Савва, я тебе подзатыльник дам на правах отца. Сколько надо говорить…
– Прости, отец, но… трудно мне вот так сразу перестроиться.
– И от графского титула ты зря отказался, – брюзжал Ремидий. – Ох как он тебе будет нужен, когда придет время тебе на мой трон садиться. Остальных баронов локтями расталкивать…
– Отец, ты же знаешь мою позицию. Я надеюсь, что твои внуки меня переживут. На троне Реции должна пребывать кровь Отона.
– Тогда что ты хочешь? Только сам. Честно. И за других даже не проси больше. Обижусь.
– Разве что пару нефтяных вышек. И место для небольшого нефтеперерабатывающего завода. Скоро мне потребуется много бензина, а его не делают.
– А у тебя губа не дура, – хмыкнул герцог. – Не дам.
Видно, крайнее удивление было написано у меня на лице.
– Нефтяники в герцогстве – это картель, Савва, – пояснил Ремидий. – Очень тесный картель. И ревнивый. Сожгут они твои вышки. И я не защищу. Сделаем по-другому. Есть земля. Голая земля. Далековато от основных нефтяных полей, но там есть нефть. Светлая и прозрачная. Очень неглубоко. В десятиметровом колодце она быстро скапливается толстой пленкой на воду. Пить такую воду нельзя. Так что там никто никогда не селился. Какая жизнь без воды? Река относительно далеко. Но ты же можешь водопровод провести, как в Калуге.
Герцог мне задорно подмигнул.
– Или наоборот, – улыбнулся я в ответ, – протянуть нефтепровод к реке. Далеко там?
– Километров двадцать, – выдал Ремидий справку. – Я всегда верил в твой ум, сам разберешься, что там надо сделать. В общем, обставим все так, как если бы ты сам нашел там нефть. А это урочище я тебе подарю с куском берега реки за мое спасение. Там у реки хорошо цитрус растет. Лимонные рощи насадишь. Дом поставишь.
– А в чем смысл нефтяного картеля? – спросил я заинтересованно.
– В единой отпускной цене на керосин, – ответил герцог. – Поначалу, лет двадцать назад, была большая междоусобная война. Но потом неглупые люди решили, что ценовой картель выгоден всем, и, объединившись, они избавились от несогласных. Немало находилось умников срубить быстро большие деньги на понижении цены, но их быстро ставили в стойло. Частично даже проредили. Суровые люди эти нефтяники. Даже я их с трудом держу в узде.
– Они все рецкие горцы?
– Не обязательно. Есть просто арендаторы земли у рециев. Чужаки. Местным это выгодно. Делать ничего не надо, а деньги в руки падают очень даже приличные. Серебряный кройцер за стовосьмидесятилитровую бочку сырой нефти.
– Налоги нефтяники платят?
– Как и все с объявленного капитала. Но сами вышки недорого стоят. Установки по перегонке тоже не золотые. Другое дело налог на продажу керосина за пределы Рецкой марки. Последний мне было очень тяжело внедрить. Но тут помог император Отоний, разрешивший собирать местные сеймы прямыми выборами из имперских граждан. Новые налоги вводит теперь Гражданская палата. Они и ввели. Палата баронов утвердила. Я подписал.
– С нефтяников тогда не лишнее было бы взять еще налог на народное образование.
– Неплохо было бы. Но… политика – это искусство возможного в данный момент. Налогов никто не любит. Если у тебя нет силы заставить их платить, то лучше и не заикаться. Но и так треть бюджета марки состоит из керосиновых денег.
– Значит ли это, что на другие фракции нефти керосиновый налог не распространяется?
– Когда его вводили, всех интересовал только светильный керосин. Остальное считалось отходами.
– Тем более мне надо будет ставить самую современную нефтеперегонку.
– А потянешь?
– Надо считать… – почесал я репу.
– Денег я дам, – улыбнулся герцог. – В могилу золото с собой не заберешь, а тут хоть на дело пойдет. И дорога Вахрумкина там недалеко заворачивает по плану. Речка только вот там несудоходная. Бурная.
– Рано вам себя хоронить.
– Когда-нибудь все же придется, – философски заметил герцог.
– Лучше позже, отец. Ты еще Политехнический институт не открыл во Втуце. Институт твоего имени. Памятник будет тебе на все века.
– Да… Пора. Пора его открывать. А насчет твоего этого… ЦАГИ требуй на него денег у Бисера, он теперь адмирал неба. Ему это нужнее.
«Всё. Раздача пряников и печенюшек закончилась», – подумал я. Но ошибся.
Уже прощаясь, герцог поздравил меня подполковником своей гвардии – шефом бронекавалерийского полка.
Вот я все же и настоящий генерал.
Почему не рад?

Присутствовали на совещании в узком кругу в императорской госпитальной палате Охотничьего городка кроме самого императора фельдмаршал Аршфорт, генерал Молас и ваш покорный слуга.
Вопрос шел о будущем военно-воздушных сил.
В связи с необходимостью возвышать бывшего имперского принца, а ныне простого трудящегося герцога Тона изменялось все штатное расписание должностей и чинов.
Превышение на один ранг по отношению к чинам военно-морского флота оставили, но вернули чин фрегат-капитана. Таким образом, капитаны-командоры стали равны контр-адмиралам. На этом и хотели остановиться, но я предложил создать полный табель о рангах. Все же воздушный флот больше не игрушка, а самостоятельный боевой вид вооруженных сил, доказавший свою полезность на войне.
– Адмиралы обидятся, – заявил император.
– Вместо адмиралов тогда надобно ввести чины маршалов авиации, государь.
– И как это будет звучать?
– Маршал авиации или маршал воздушного флота будет равен полному адмиралу или генералу рода войск, что логично. А вице-маршал авиации будет равен вице-адмиралу. У капитанов-командоров изъять из названия чина слово «капитан» и обозвать их просто командорами воздушного флота или командорами авиации. Чин адмирала неба, таким образом, становится традиционной императорской регалией. Чтобы не путать с морским флотом, присвоить летчикам и воздухоплавателям вместо черного мундир цвета ультрамарин. Голубые выпушки и генеральским чинам голубой двойной лампас на штаны. Кроме того, уже так сложилось, что есть в воздушном флоте летно-подъемный состав и наземный состав. Наземному составу воздушного флота предлагаю присвоить сухопутные чины. К примеру, полковник авиации или генерал-майор воздухоплавания.
Я замолк, а Бисер склонил голову к левому плечу и ехидно спросил:
– И кого из генералов ты собираешься перетащить под свое командование?
– Из генералов никого, государь. Только одного гвардейского подполковника из штрафников.
– Что так мало?
– Остальные, государь, все в штурмовики просятся. И я думаю, что генерал-адъютант от таких бойцов, которые готовы на все и которым нет пути назад в высшее общество, не откажется.
– Не откажусь, государь, – откликнулся Молас. – Люди в штрафниках проверенные, правильно мотивированные выгрызать крамолу среди аристократии. Прекрасно понимают, что в гвардии им больше не служить, но лично вам преданы. Зачем разгонять такой прекрасный человеческий материал по дальним гарнизонам?
– Быть по сему, – согласился с нами уже уставший от этого совещания император. – Но что будем делать с Тоном?
– Произвести в командоры, надеть на него «полосатые штаны», – хохотнул фельдмаршал. – Поставить начальником штаба воздушного флота. Кто-то же должен заниматься рутиной, разгружая от нее адмирала неба. Тем более Тон именно этим и занимался при прошлом царствовании… неофициально. Как порученец. Думаю, что он с работой справится.
Император закрыл глаза, пожевал губами, что-то там себе размышляя, потом изрек:
– Что ж, на том и порешим. Кобчик, с тебя эскизы новой униформы. И смотри, чтобы я в ней выглядел нарядным, – слегка вымученно завершил император наши посиделки и потянулся за коньяком, которым глушил головные боли. Выпил и констатировал: – И все командующие воздушными эскадрами, таким образом, остаются на своих местах. Прекрасно.
И монарх отпустил нас мановением кисти.
Куда только делась его бешеная работоспособность, которой он отличался всю войну, вытягивая тылы Восточного фронта?

Парад победы провели в столице, совместив его с коронационным церемониальным маршем. В императорском указе звучало, что в связи «с победой в Великой войне в параде будут принимать участие только фронтовики». Посему парад оттянули на конец февраля и спешно сколачивали ротные коробочки из войск Аршфорта и Бьеркфорта. Частично из огемских полков. Но большинство огемцев бросили на охрану императора и его резиденций.
Дипломаты бывших противников в Винетии еще тягомотно обсуждали условия и место проведения будущей мирной конференции, а империя уже ликовала. Все знали, что такие мирные конференции могут продолжаться месяцами. Перемирие никем не нарушалось, и победа империи никем не оспаривалась.
Царцы были счастливы выйти из войны без территориальных потерь. Подумаешь, один портовый городишко, от которого все торговые трассы ведут только в империю. «Восстановят железные дороги и мосты, и будем как прежде торговать», – передавали сплетники слова куявского царя.
Республика на западе все глубже окуналась в пучину гражданской войны.
А Соленые острова не привыкли воевать одни. Им обязательно нужен был партнер по коалиции, который примет на себя основные людские жертвы в войне. И по своей шакальей привычке островитяне уже приготовились откусить кусок земли у бывшего союзника. Выступив адвокатом провинции Сабиния, в которой стояли три островные дивизии на фронте, островитяне под предлогом отсутствия легитимного правительства в республике предложили восстановить древнее королевство Сабиния. На том юридическом основании, что даже в Лютецком королевстве Сабиния имела статус автономного принципата. И того, что прямые потомки древних сабинских королей и последующих сабинских принцев последние полвека проживали на их островах с того самого момента, когда, спасая свою жизнь, они бежали за пролив от озверевшей революционной толпы, набегавшей из центральных областей республики.
И, как водится, уже присмотрели себе там порт под военно-морскую базу, чтобы держать под своим полным контролем главный пролив из Северного моря в океан.
Ситуация осложнялась тем, что на переговорах в Винетии республиканские дипломаты не могли внятно сказать, кого именно они представляют, потому как столица республики была уже полностью в руках Лиги социальной справедливости, успевшей объявить эту страну «депо мировой революции». А уцелевшие в столичных беспорядках министры «правительства национального спасения» собрались в южном, ничем не примечательном горном городишке Сожжет, наверное, потому что он был самый близкий к границе со Швицем. Но тем не менее они активно возражали против того, чтобы сабинцам даровать независимость от республики, потому как в этом случае республика теряла почти все северные морские порты.
Но я отвлекся от парада.
Провели торжественное действо на центральном проспекте Химери. Больше там просто негде. По старому принципу – туда и обратно. В смысле покрасоваться до Старого города, а оттуда уже парадным расчетом мимо дворцовых гренадеров, которые стояли линейными вдоль проспекта с флажками на штыках. Ну и оцепление поставили из тех же оставшихся верными гвардейцев. А то народ от любопытства прямо под гусеницы лез.
Так как Вальд умудрился подтянуться к шапочному разбору, то и его с бригадой втянули в парадный расчет. А посему распределили технику на параде так.
Сначала прошла пехота.
За ней коротким галопчиком и на рысях кавалерия.
А потом уже и мы, лязгая траками по брусчатке.
Первой шла самая заслуженная в подавлении мятежа коробочка из четырех пулеметных танкеток под моим командованием на БРЭМ. Командиры машин торчали по пояс из башенных люков, отдавая воинскую честь трибуне с императорским окружением.
За нами шла новенькая БРЭМ без крана и отвала, переделанная в КШМ. Из нее торчал по грудь Вальд, сверкая золотыми генеральскими погонами, нашитыми прямо на комбинезон. Из заднего люка торчал знаменосец бригады с развернутым флагом соединения.
Кстати, Вальд по уму машину перестроил. Вооружение снял совсем, кроме люкового крупнокалиберного пулемета на турели. В бортах прорезал удобные дверцы. Внутри обеспечил комфорт мягкими сиденьями, откидными столиками, кожаными карманами для карт и штабных журналов, выходными штекерами полевых телефонов на наружных бортах. Сами телефоны хранились под сиденьями в рундуках и для них катушки проводов закреплялись на крыше. Свет внутри от плоских карбидных ламп. Тепло давала очень дорогая калильная лампа с платиновой сеткой, зато пожаробезопасная. Этакий БТР, рассчитанный на восемь человек. Чем-то эта переделанная эвакуационная машина стала напоминать мне советскую «маталыгу».
За Вальдовой машиной шли коробочки «артштурма», «коломбин» и «элик».
И на закуску, к восторгу публики, в небе профланировали четыре дирижабля.
Командовал парадом генерал кавалерии граф Бьеркфорт.
Принимал парад генерал-фельдмаршал граф Аршфорт.
Обеспечивал все действо начальник генерального штаба инженер-генерал Штур.
С последним я столкнулся, когда тот обходил строй нашей техники, приготовлявшейся к торжественному маршу.
– Кобчик, – сграбастал меня этот большой человек в свои лапы и сдавил так, что у меня чуть ребра не треснули, – всю жизнь буду гордиться, что именно я дал тебе путевку в жизнь.
Отставил меня на вытянутые руки, полюбовался.
– Красавец, бронемастер, подполковник уже, – кивнул он на мои погоны рецкой гвардии. – А был-то всего фельдфебель без школьного аттестата. Зато теперь, я слышал, ты уже целый академик. Это так?
– Так, – согласился я. – Прогнулись имперские академики перед императором после того, как я клан Тортфортов на ноль помножил. Побоялись, что следующие они будут, – схохмил я. – Вот и дали взятку.
– Ну, показывай свои бронеходы. Знаешь, что меня больше всего интересует?
– Знаю, экселенц, их способность ликвидировать полевые заграждения.
Не успел я показать Штуру БРЭМ и «артштурм», как мы наткнулись на Вальда, который распекал за что-то ротного.
– Знакомьтесь, – представил я их друг другу. – Это герой Кардского прорыва бронемастер генерал-майор артиллерии Вальд, командир отдельной «железной» бригады, а это начальник имперского генерального штаба инженер-генерал Штур. Я под его началом служил в штабе ольмюцкой армии начальником чертежного бюро. В самом начале войны.
Вальд сразу стал деревянным в присутствии столь большого начальства. Моментально принял фрунтовую стойку и по всем правилам доложился о состоянии бригады и ее готовности к параду. Я заметил, что настроение при этом у Штура несколько скисло. Выслушав доклад, инженер-генерал подал Вальду руку для пожатия, сказал «хвалю» и отпустил его. Вальд моментом испарился.
А Штур оттащил меня за рукав в сторонку от скопления военных и полушепотом спросил:
– У тебя действительно в Реции такая большая стройка, как об этом сплетничают?
– Есть такое дело, экселенц. Целый город строю. С нуля.
– В случае чего найдешь мне там теплое местечко? По старой дружбе?
– Не понял? Вы сейчас просто на вершине карьеры, экселенц.
– То-то и оно. – Генерал вынул портсигар и закурил толстую папиросу, чиркнув спичкой о подошву сапога. – Боюсь, что мне нацепили малиновые лампасы только для того, чтобы я разогнал эту богадельню, называемую имперским генштабом. А потом самого выпрут в отставку «с почетом», повесят большой орден и дадут хорошую пенсию. Ты, Савва, лучше меня знаешь, как это бывает. А я еще не старый. В ответ я поспособствую, чтобы твои проекты по бронетехнике имели высший приоритет, пока я у власти.
– Я знаю, что значит быть в каждой бочке затычкой, – хмыкнул я. – А вот вы, экселенц, как я понял, в отставку совсем не желаете, а ищете возможность заранее иметь надежный запасной аэродром?
– В точку. Хорошо сказано, – кивнул начальник генштаба. – Запасную причальную мачту для такого дирижабля, как я, – и улыбается, показывая золотые коронки, оглаживая свои корпусные бока.
– Что ж… хорошим инженерам, а тем более хорошим организаторам я в Калуге всегда буду рад. Тем более вам. Но… – замялся я.
– Говори прямо.
– Вы тогда окажетесь у меня в подчинении… – выдохнул я. – А я не самый снисходительный начальник. Деньги-то не казенные…
– Делов-то куча, – отмахнулся инженер-генерал. – Я всю жизнь всегда у кого-нибудь да в подчинении. Почему не у тебя? В отличие от некоторых ты не самодур какой. По рукам?
– По рукам. – Мы скрепили договоренность пожатием. – Только бронетехникой теперь будет Вальд заведовать. Меня император на авиацию кинул, чему я откровенно рад. Но сами броневики клепает мой собственный завод.
– Вальд… – протянул Штур, словно пробуя это имя на вкус. – Не глянулся он мне. Может, он и хороший генерал, но не орел, – выдал начальник генштаба свое заключение. – Слишком чинопочитателен. Ладно. Время. Я побежал. А вы тут чтобы в полной готовности. А про твою авиацию потом поговорим.
Штур сел в коляску, около которой его ожидали адъютант с ординарцем, и покатил к коробочкам кавалерии.
Не успело затихнуть клацанье подков по брусчатке, как рядом материализовался Вальд.
– Савва, я всегда знал, что ты настоящий друг. Такой подвод дорогого стоит. Как он как начальник?
– Сложный, но работать с ним можно, – ответил я. – По крайней мере, не самодур. И новшества хорошо воспринимает. Инженер все же.

Прошла техника на параде хорошо. Не сказать, что как на Красной площади «по ниточке», но годно. Не зря я мехводов гонял как сидоровых коз.
Стоящие на временной, задрапированной тканью патриотических цветов трибуне гости императора впечатлились. Особые восторги вызывал у окружающих дипломатический корпус. Но даже те из наших, кто увидел бронеходы вживую только сегодня, делали вид, что для них эта картинка привычная – понты дороже денег, но выглядели ошарашенно.
Я уже не говорю о простой публике – та просто ревела от восторга лицезрения имперской мощи. Больше нас восторгов досталось только дирижаблям.
Потом был званый пир во дворце Старого города, на который из всей броненосной артиллерии пригласили только меня и Вальда.
Попав в этот дворец, я понял, почему Бисер так заботился о сохранности его интерьеров. Если что и может их переплюнуть, то дворцы старого Петербурга – Аничков, Зимний, дворец Юсуповых… И то не каждая комната.
Обеденный зал был огромен. Столы стояли в три ряда. Не ожидал я, что у императора будет такая куча нахлебников. В Будвице при дворе ольмюцкого короля все было устроено намного скромнее, хотя интерьеры выглядели не хуже.
Прежде чем приступили к еде, огласили указ об учреждении памятной медали «Победителю в Великой войне». Для фронтовиков в серебре. Для остальных военнослужащих – в светлой бронзе. Но награждена будет ею вся имперская армия и гвардии электоров, потому что победу ковали не только на фронте, но и в тылу. Поэтому такая же медаль в бронзе будет выдана всем железнодорожникам и фабрикантам, работавшим на армию. Только вот рисунок на них будет другой. На одной паровоз, на другой – коптящие трубы заводов. Отдельная медаль будет для врачей и сестер милосердия госпиталей и санитарных поездов, но ротные санинструкторы и полковые фельдшеры получат армейские медали.
– А вот за победу над гвардейским мятежом наград не будет, – завершил император свою речь. – Ибо я одинаково скорблю обо всех павших в нем моих подданных, и верных мне, и заблуждавшихся. Все они наши люди. Мое царствование началось с крови, которой я не желал. В том числе и моей. Надеюсь, что больше таких трагических событий в империи не будет. А теперь выпьем за единство империи и всех народов, ее населяющих. Вместе мы непобедимы! История это уже подтвердила.
Я все хорошо слышал, так как сидел почти рядом с Бисером среди остальных членов ЧК.
Вальда посадили в самом конце правого стола, с генералами, но после придворных. Тут в рассадке за столами существует давно уже устоявшаяся иерархия. В зависимости от близости к трону, а не от заслуг перед империей.
Ремидий сидел по правую руку от императора на инвалидной коляске, которую наконец-то для него сделали. С алюминием ничего не получилось… Точнее, получилось, но выглядело непрезентабельно. Мастера по своей инициативе смастерили коляску из ценных пород дерева с инкрустацией позолоченной бронзой. Сиденье и спинка коляски кожаные, набитые прочесанным конским волосом, а на колеса поставили латунные обода для рук. Герцог довольно быстро научился ею управлять. И был очень доволен своей хоть и ограниченной, но мобильностью.
Я подумал, что в загородном дворце Втуца придется пандусы строить. Проблема – как их вписать в законченный интерьер? Кому эту работу поручить?
Потом были тосты, инициированные Бисером. За Аршфорта, за Бьеркфорта, за Дзиньфорта, за… кучу чем-либо отличившихся генералов. Меня поднимали дважды – вместе в Вальдом и вместе с Плотто и Тоном. Длинно тостовали… Даже за отсутствующего Вахрумку был тост.
После тоста за здравие императора Бисер покинул зал.
В голове шумело от великолепного вина императорских подвалов. Смотрел я на эту толпу, роящуюся у подножия трона, ловящую краткий миг милости монарха, и все сильнее мне хотелось домой, в горы. Потому как за вожделенный краткий миг милости это стадо бизонов затопчет любого у себя на пути и не заметит.
– У тебя есть где нормально переночевать в городе? – подкатил ко мне на коляске Ремидий.
От неожиданности я даже дернулся.
– У меня тут дом в столице. Устрою вас в лучшем виде, – заверил я сюзерена и названого отца.
Естественно. Отдам герцогу большую спальню, а сам с баронессой высплюсь на третьем этаже. Там кровать не такая широкая, но нам места хватит.
– Тогда поехали отсюда, я что-то устал, – заявил Ремидий тоном, не терпящим возражений.
Я встал из-за стола, бросил салфетку на приборы и покатил коляску с герцогом к выходу.
Вслед за нами вышли из зала Аршфорт, Штур и Бьеркфорт.
– Савва, ты сегодня принимаешь? – спросил Штур.
– Если герцог позволит, – ответил я.
– Позволю, обязательно позволю, – отозвался Ремидий. – Надоело мне в госпитальной палате. Хоть нормально с людьми пообщаюсь. А где Молас?
– Как всегда, с Бисером, – пожал плечами Аршфорт.
– Ваша светлость, – вкрадчиво напомнил Штур, – а если вам потребуется медицинская помощь?
– На этот случай у меня дома есть обученная сестра милосердия с санитарного поезда, – заверил всех я.
И все ждал, когда выйдет Плотто и присоединится к нашей компании.
Не вышел.

6

Итак, расклад среди победителей уже вырисовывается. Самостоятельными силами имперского послевоенного политикума следует признать армию, разведку, придворную камарилью и крупных фабрикантов. И каждая из этих группировок желает напрямую замыкаться на императора.
Есть еще воздухоплаватели и морской флот как непосредственно стоящие на службе монарха, не входящие в сферу подчинения имперского генштаба. Но эти в политику не лезут и тем представляют собой темных лошадок в этих честолюбивых бегах.
Морской флот, как всегда, был вне политики. Традиция такая. Вероятно, оттого что служили они всегда далеко от столицы с ее вечными интригами. Как только моряки получили манифест о том, что император после покушения остался жив, так срочно командующие флотами прислали телеграммы с выражением полного верноподданничества.
А воздухоплаватели без императорской поддержки никто и зовут их никак. Ибо дирижабли слишком дорогое удовольствие даже для империи.
Каждая такая страта лелеет свои чаяния и интересы с завидным аппетитом на имперскую казну.
Старая аристократия после подавления мятежа Тортфортов больше отдельной самостоятельной силы собой не представляет, так что действовать они будут через придворных, усиливая их.
Интересно вот только, к кому отнести ГАУ – к фабрикантам или к армейцам?
Чую, пора мне обзаводиться собственной полноценной службой безопасности, а не только охраной заводов и себя любимого.
Забыл в раскладе политикума учесть гражданских чиновников. Но там еще года два будет утрясаться их замена на имперских граждан, пока они дойдут до понимания классового единства и общих классовых интересов. Так что как политическую силу их пока можно не учитывать.
Сам я сижу враскоряку на трех стульях. И фабрикант, и армеец, и воздухоплаватель. Каждая из этих группировок может записывать меня в свой актив. И чем дольше я буду находиться в столице, тем меньше у меня пространства для маневра. Тем активнее меня будут втягивать в местные разборки.
Пора домой…
Кроме аэропланов и бронетехники мне там есть чем заняться. В том числе и реформированием рецкой армии в пользу ее большей мобильности, огневой мощи и управляемости. С Ремидием мы уже неоднократно оговаривали такую реформу, когда я его посещал в госпитальной палате.
Планы наши были весьма реальны еще тем, что не нужно было выходить на генштаб, и имели поддержку рецкого генералитета.
Дивизионной структуры у горных войск не было и до войны. Корпуса сразу делились на отдельные бригады. Да и был-то до войны всего один горный корпус в Реции.
Война наглядно показала, что одновременно больше батальона в боях войск в горах не участвует. Только мешают друг другу.
Полковое звено из боевого расписания нами убиралось, батальоны, эскадроны и артиллерийские батареи усиления становились отдельными частями. Батальоны к тому же получали свою артиллерию – минометы и малокалиберные 37-миллиметровые пушки-игрушки на собачьей тяге. Что-что, а крупных волкодавов в горах хватало – баранов охраняли от горных волков и снежных барсов.
Сами полки оставались на бумаге как административное и территориально-тыловое обеспечение входящих в них батальонов. Это чтобы не дразнить гусей в столице нашим самоуправством с ликвидацией боевых полков как таковых, мы всю территорию герцогства разделили на полковые округа, являющиеся хозяйственным тылом формально входивших в полк батальонов. Должность полковых командиров также объединяли с должностью военного комиссара территории, отвечающего за военный учет населения, пополнение батальонов, учебу резервистов, мобилизацию и демобилизацию. Эта реформа также позволяла безболезненно слить из боевых частей полковников с устаревшими воззрениями на войну, не выпихивая их в отставку.
В самой рецкой армии вводился отдельный корпус военных инженеров, чего раньше не было. В нем аккумулировались все отдельные саперные, мостовые и военно-строительные батальоны. В случае необходимости в нем можно было спрятать от лишних глаз подготовку саперов-штурмовиков.
Специфические войска типа крупнокалиберной, горной и самоходной артиллерии, бронепоездов, саперов-штурмовиков и горных егерей, ведущих оперативную полевую разведку, аккумулировали в герцогской гвардии. Они являлись также резервом главного командования на случай войны.
От горной бригады оставался один штаб, а насыщение ее боевыми батальонами могло быть самым разным, исходя из поставленных задач на конкретном театре военных действий. От двух до десяти. То же касалось и средств усиления. Тут плясали от боевой задачи, поставленной перед бригадой.
Самым низшим подразделением в горно-стрелковых войсках стало звено из пяти человек, формируемое вокруг ручного пулемета. Командовал звеном ефрейтор.
Два звена составляли отделение под командой старшего или штаб-ефрейтора. И при нем снайпер с напарником-наблюдателем. Ну как снайпер? Скорее марксмен, задачей которого были цели, удаленные от 500 до 800 метров. Всего в отделении тринадцать человек.
Три отделения – взвод численностью сорок человек под командой унтер-офицера.
Ефрейтора и унтера вооружены пистолетами-пулеметами, так как их дело в наступлении не самим стрелять, а подразделением командовать. А в обороне четыре ППГ дадут взводу дополнительную плотность огня при отражении противника на ближних дистанциях. В помощь шести ручным пулеметам взвода. Все остальные стрелки взвода вооружены 6,5-миллиметровыми роторными винтовками Шпрока рецкого производства. (Кстати, у нас в горах впервые стали винтовочные стволы хромировать.)
В роте четыре взвода. Три линейных и взвод тяжелого оружия – два 6,5-миллиметровых станковых «гочкиза», два 70-миллиметровых миномета и две 37-миллиметровые траншейные пушечки. (Кстати, к этой игрушке Гоча у меня в чертежах уже новый боезапас разработан, который эту траншейную фитюльку превращал практически в полноценный АГС-17, разве что без автоматической стрельбы. Но нужны были точные станки. В них-то пока и весь затык.)
Плюс отделение разведки и хозяйственное отделение ротного фельдфебеля с двумя малыми полевыми кухнями и тремя повозками для ротного имущества. Десять гужевых стирхов или двадцать пять вьючных.
Офицеров в горно-стрелковой роте один ротный капитан и при нем два-три субалтерна. У каждого денщик с вьючным стирхом. Всего 168 человек против 270 по старым штатам. Четыре лошади, четырнадцать стирхов и четыре собаки.
Батальон стал основной тактической и хозяйственной единицей в горах. Отдельная часть со знаменем. (Этот вопрос решался легко потому, как знамя рецкой части вручал герцог.) Командует отдельным батальоном полковник. Начальник штаба – майор. Несколько офицеров при штабе.
В батальоне три линейные роты вместо принятых в империи четырех.
Взвод тяжелого оружия – два 11-миллиметровых станковых пулемета «гочкиз» с оптическими прицелами, два 6,5-миллиметровых станковых «гочкиза».
Взвод пешей и отделение конной разведки.
Взвод управления и связи. Телефонисты, вестовые, охрана штаба.
Горно-саперный взвод.
Батарея из четырех коротких вьючных горных трехдюймовых орудий и двух 107-миллиметровых горных минометов (они у меня пока только в разработке). В батарее три огневых взвода.
Перевязочный пункт с фельдшером, санитарами и четырьмя санитарными эвакуационными фурами.
Обоз.
Всего в батальоне стало около 700 человек. Таким образом, трехчленная структура части хоть сделала горно-стрелковые батальоны мельче по численности личного состава, чем по старой четырехчленной, но одновременно резко усилила их управляемость и огневую мощь. А что касается штатной численности, то из одного старого батальона можно сформировать два новых.
Мне эта реформа давала послабление не сокращать резко производство пулеметов в первый послевоенный год. Самый трудный для перестройки промышленности на мирные рельсы.
И еще попутно меня посетила одна идея, для которой пришлось провести сложную интригу в генштабе, подключив к ней не только Ремидия, но и Штура с Аршфортом. Последнего как лицо заинтересованное, а начальника генштаба, потому как я его за язык не тянул насчет помощи мне в НИОКР. Вместе мы должны были в восемь рук обыграть хитрованов из ГАУ и стоящих за ними фабрикантов, которых они давно доят.
Задача стояла нетривиальная. Под видом создания новой малокалиберной горной артиллерии выдать на-гора нормальные ТТХ противотанковых пушек. Как задел на будущее. Ибо пятая точка чует, что своя бронетехника у вероятных противников появится уже через год-два. Через пять лет максимум. Опять-таки такие испытания дают всласть поэкспериментировать с танковыми пушками противотанковых калибров во вращающихся башнях.
Из того, что есть на складах и от чего по опыту войны отказываются моряки, – это стволы калибров 37, 47, 50 и 57 миллиметров. Противоминная артиллерия показала себя в морских сражениях паршиво, а рогатые якорные мины намного лучше расстреливались из 11-миллиметрового пулемета. С миноносцами же лучше всего боролись длинные скорострелки калибром 75 и 88 миллиметров с унитарным патроном, снаряженным тротилом или экразитом.
Морской флот требовал от промышленности крупнокалиберных пулеметов от 11 до 20 миллиметров калибром. Причем у адмиралов губа не дура – они требовали от имперских инженеров универсальное оружие, способное стрелять как в горизонт, так и в зенит.
Да легко…
«Пом-пом» в земной истории, как мне помнится, просто перекормленный пулемет «максим» калибра 37 миллиметров. Возьмем и перекормим «Гоч-Лозе».
В универсальном тумбовом станке также не вижу ничего особенного. А калибр 88 миллиметров – это же знаменитый «ахт-ахт» времен нашей Второй мировой войны. Так что не будем изобретать велосипеда. Одновременно в этом же калибре сваяем и легкую горную пушку-гаубицу, и зенитку.
Но сами снятые с кораблей стволы – это мало. Мне нужны еще деньги, материалы и точные станки. Станки первым делом. Ибо их распределяют только на надобности производства артиллерии и артиллерийских приборов. А выбить все это можно только из ГАУ, которое давно в имперском генштабе из отдела превратилось в государство в государстве.
Впрочем, и управление второго квартирмейстера в генштабе ведет себя так же, прикрываясь секретностью своей работы.

Я поправил толстый клетчатый плед на культях Ремидия и покатил его коляску вглубь парка по хорошо расчищенным от снега боковым дорожкам. Наша охрана плелась в отдалении, за пределами той дистанции, когда бы они могли подслушать разговор. Так что говорить мы могли совершенно свободно. Нет в этом мире пока шпионской электроники и долго еще не будет.
– Ну и зачем нам такой геморрой? Скажи на милость. – Ремидий был очень серьезен. – Война кончилась, Савва. Все, что надо, нам поставят и так, только плати золотом. А золото к нам и так течет рекой за керосин. В мирное время много патронов на учебу егеря не особо-то и тратят. Наши горцы приходят в армию уже с хорошим умением стрелять. Охотники же…
Это я уговаривал герцога поставить в Калуге полноценный патронный завод. А то во Втуце на «Гочкизе» только 11-миллиметровые пистолетные патроны делаем, и то полукустарно.
Приехали мы сегодня в охотничий замок императора забирать вещи герцога – он окончательно переезжал жить ко мне в город, в дом баронессы, взявшей на себя труд по выхаживанию герцогских культей, которые очень трудно заживали. Возраст сказывался. Возможно, и диабет. Только вот как ему тут сахар в крови померить?
Ну и под это дело удалось мне кое-какие казенные деньги официально выдать баронессе за постой. Лишними они ей не будут.
– Во-первых, отец, военная независимость нашей армии. Мало ли что случится? – представлял я свои аргументы. – Представь себе еще один переворот в империи. На этот раз удачный. Нас отрезают от Ольмюца. Легко! Прекращают поставки из коренной империи. Патроны и снаряды на складах небесконечны. После чего нам можно диктовать любые условия. Это Отоний ратовал за равномерное экономическое развитие всей империи в противовес развитой Огемии, а вот как поведет себя завтра Бисер с новой своей кочки – трудно предугадать. С промышленностью Будвица он сросся давно и надежно. А с нами?.. Что нам тогда остается? Заказывать патроны в Винетии и Швице и таскать их контрабандными тропами через горы? Железные дороги туда еще только в зародыше. Только-только Вахрумка рельсы подтянул к нашим нефтяным вышкам.
– Вот именно, Савва, за керосин они нам что хочешь поставят, – буркнул герцог. – Учитывай это.
– Керосин могут поставить и из колоний Соленых островов. Их купцы с большим удовольствием вломятся на имперский рынок. И не только нефтяной, но и продовольственный. А также паровозный.
– Это обойдется империи дороже, – констатировал герцог.
– Возможно. Но не сразу. На первое время, пока нас не задушили, они будут продавать керосин даже себе в убыток, пока нас не разорят. Прошли те времена, когда реции были непобедимы только с одной алебардой в руках и куском овечьего сыра в котомке. В наше время рулят пулеметы и минометы, бронеходы и самолеты. А паче того деньги и логистика ресурсов. И мы недолго будем впереди планеты всей, если станем почивать на лаврах.
– Где брать рабочих? – спросил недовольным голосом Ремидий. – Опять тащить со всех концов мира по внешнему набору? Так мы скоро превратимся в собственной стране в национальное меньшинство. Не думал об этом? Мне и так уже постоянно шлют челобитные с просьбой оставить пленных в имениях. Больно специалисты хорошие. Этих ладно, переварим. А вот в городах?
– Есть два пути для преодоления такого тупика. Готовить своих специалистов или максимально механизировать производство, – настаивал я. – Тем более что нам либо придется резко сокращать производство пулеметов и прочей военной техники – война-то кончилась, либо гнать их на экспорт. А кто будет их покупать без патронов? Можно, конечно, делать пулеметы и в калибрах заказчика, это не так сложно, как невыгодно, потому как более затратно. Выгоднее переводить всех на свои калибры.
– Порох все равно придется закупать, – хитро взглянул на меня герцог, повернув голову, как сыч. Проверяет мое знание предмета.
– Не придется. У нас для этого есть великий химик Помахас. Я ему дом в Калуге подарил, который для себя строил. К свадьбе. Он на рецкой баронессе теперь женат. Вдовушке. А откроем Политехнический институт – и он полностью наш, с потрохами. Я ему уже пост декана химического факультета пообещал. И в каждом производстве, которое поставили в Реции с его участием, у него есть пай. Куда он теперь денется от семьи, а тем более от таких денег. Но главное, от свободы творчества и почета, которого ему так не хватало в Будвице. А здесь он советник по науке самого герцогского наместника. Считайте, ваша светлость, что пороховой завод у нас уже есть. Но… не мешало бы нам отметить Помахаса каким-нибудь орденом за заслуги перед отечеством. Нашим отечеством. Тем более что по-рецки он говорит уже лучше, чем на имперском, – усмехнулся я.
– Нет у нас таких орденов, – буркнул Ремидий. – Все наши ордена только для дворян.
– И? – удивился я. – Кто у нас тут герцог? Старые ордена были учреждены маркграфами, а от герцога Реции никаких почетных наград пока нет.
– Ты так думаешь?
– Уверен.
– Обязательно орден? – Не нравилась Ремидию эта идея.
– Можно герцогскую премию. С особой медалью. Но это обойдется дороже по деньгам. Премия должна быть солидной, чтобы к ней стремились. И давать ее, к примеру, только раз в год. Но обязательно за научные или производственные достижения, совершенные на территории Реции.
– Ты, Кобчик, никак, сам такую премию захотел? Поиздержался, что ли? – захохотал Ремидий. – За что ее тебе дать? За «рецкий бальзам» или за таблицу элементов?
– По мне так лучше получить патронный завод.
– И как мы будем объясняться в ГАУ?
– Никак. Официально мы будем производить охотничьи боеприпасы. Есть же во Втуце производство охотничьих карабинов на базе винтовки Шпрока? Для нее, скажем так, не нужны военные патроны. – Я задорно подмигнул, склонившись к названному отцу. – А то, что мы будем гнать на экспорт, ГАУ не волнует. До войны, по крайней мере, не волновало.
– Кати меня дальше, я подумаю. – Ремидий откинулся на спинку кресла. – Скажи мне прямо, что ты задумал?
– А не отнимешь? Как йод, – спросил я с подозрением.
– Какой ты злопамятный, Савва.
– Я не злопамятный, отец. Просто злой, и память у меня хорошая, – ответил я старой земной шуткой.
– Выкладывай, кого раздевать будем?
– Винетию.
– Винетию? – удивился герцог. – Почему не республику?
– Именно Винетию. В республике сейчас действительно много чем можно поживиться, но слишком дорого обойдется вывоз и охрана добычи. Я не говорю уже про наши репутационные потери. Не стоит такая овчинка даже выделки. Понимаешь, отец, в Винетском герцогстве масса одаренных инженеров. И к войне они готовились серьезно. Поставили два патронных завода с роторными станками, работающими на совершенно новых принципах. Рабочих требуется намного меньше, а производительность на порядок выше. На пике производительности патроны можно выдавать миллионами штук. А учитывая то, что мы одни в мире, кто может выделывать патроны со стальной гильзой… Кстати, и тут Помахас постарался и создал-таки нужный мне лак от коррозии.
– Так вот нам эти заводы они и отдали. – Скепсис герцога был непробиваемый. – Я бы точно не отдал. Пусть зарастают паутиной до следующей войны. Мобилизационный ресурс склада не протирает. Я даже винтовки Кадоша все складировал. И гатлинги. Даже старые бронзовые пушки. В случае большой заварухи можно будет поставить их на любой перевал.
– Именно так я поступлю с линией по производству ручных гранат. Законсервирую. А на его месте керогазы буду выпускать. Но вернемся к Винетии, отец. Государственный завод нам никто там не отдаст, я на него и не заглядываюсь. А вот частный, который строили в надежде на прибыли от войны и который уже второй год терпит одни убытки… – Я остановил коляску, обошел ее, наклонился к Ремидию, нарочито похлопал ресницами, как заправская кокетка, и усмехнулся, подмигнув.
Герцог также понимающе осклабился.
– Подготовились винетцы к войне хорошо, – продолжил я, присаживаясь на парковую скамейку так, чтобы видеть лицо сюзерена, – только вот подвела их собственная армия. Не умеет еще воевать… Мало каши ели. Но то не вина их инженеров и конструкторов. Они-то у них чудо как хороши.
– Что тебе надо от меня? – спросил герцог, устав играть в намеки. – Конкретно. Ты же не просто так завел этот разговор?
– Начать переговоры с винетским послом графом Моска. Он тут, видимо, уже опух в столице от безделья, пока мы мятежников давили. Тебя, конечно, он будет склонять просто к покупкам готовых патронов. Но ты не соглашайся. Пообещай ему поставки пулеметов… – Глядя в непонимающие глаза герцога, пояснил: – Конечно, после подписания всеобщего мира. Мы им втюхаем старые модели «гочкизов» с кассетами. А сами перейдем на прогрессивное ленточное питание.
– Они попросят ручники, – пожевал губами Ремидий. – Бисер будет этим недоволен.
– Дадим и ручники старой модели – те, что по пятнадцать килограмм весят. Только стволы новые поставим и заново все железки воронением покроем. Новую модель на втуцком «Гочкизе» мои технологи довели до веса в десять килограмм без изменения конструкции и без потерь боевых качеств. Так что в наши горные части пойдут новые, облегченные на треть машинки, а списанные из войск мы им и продадим. Недорого. Торгуйся, отец, активнее – им деваться некуда, а у Моска, как я выяснил, в том заводе есть пай. – Я озорно подмигнул правым глазом. – Большой пай.
– Что еще мы можем вымутить из Винетии? – заинтересовался герцог.
– Медь. Цинк. Кристаллическую серу. Полировочные пасты. Пробку. Перкаль. Если есть у них двигатели внутреннего сгорания, то и они нам интересны. Обещай им поставки керосина, а то пролив в океан из Мидетеррании империя перекрыла для вражеских кораблей из колоний. После того как построим железную дорогу в Риест, начнем поставки. Кстати, так меньше у них будет возражений против такого строительства.
– Хочешь окончательно свести в моей стране светлый дуб?
– Нет, отец, дуб на керосиновые бочки сводить не будем. Так у нас не останется его на винные бочки. Мало того, будем сажать его в степи, как и пробковый дуб в предгорьях. Просто я ставлю новый прокатный стан в Калуге. Плоский. Броню катать. Ту броню, что мне потребна на бронеходы, а не ту, которую мне флот с барского плеча скидывает. Но можно на нем выделать и тонкий стальной лист. Вот из этого листа и будем делать керосиновые бочки. В отличие от дубовых бочек эта тара оборотная. А по железной дороге можно будет гонять и цистерны на колесах. Десять, двадцать, тридцать тонн зараз в одном вагоне. По морю пустить керосиновый танкер. Вот железнодорожные цистерны и будут ходить по кругу от керосиновых заводов до порта и обратно. Гоняешь же ты в Будвиц керосиновые цистерны по железке. А можно и сырую нефть так гнать, нам отходов будет меньше… Все равно они только нашими поставками не ограничатся в мирное время и сами будут нефть перерабатывать. Я бы на их месте так и сделал. Но привязать соседей к себе экономически стоит нам попробовать. Так они воевать с нами лишний раз подумают на будущее.
– Когда еще Вахрумка эту дорогу построит? Там тоннелей, как я посмотрел по проекту, не меньше десятка, – снова включил герцог скептическое брюзжание.
– Когда бы он ее ни построил, но готовиться, чем ее заполнять, нам нужно уже сейчас. Кстати, а почему его на коронации молочного брата не было?
– Не знаю, – ответил герцог. – А лезть с такими вопросами к императору я посчитал нетактичным. Все, Савва. Вези меня обратно. Озяб я.

Когда мы приехали, баронессы не оказалось дома. Испуганные слуги, сбиваясь и путаясь в показаниях, рассказали, как пришли какие-то военные с десятком кирасир, показали бумаги из контрразведки, арестовали баронессу «за участие в заговоре против императора» и куда-то увезли на черной карете с зашторенными окнами. Куда увезли, не знают. Кирасиры сказали – «куда надо».
Караульный пост особняка в тот день состоял из Вальдовых самоходчиков нового набора, и те против представленных суровых бумаг дисциплинированно не возразили.
– Где мальчик? – только и спросил я, стараясь, чтобы на слуг не вылилось мое раздражение. Они-то ни в чем не виноваты.
– Дома. У себя в детской, – успокоила меня нянька юного барона. – Но он очень расстроен. Плачет и мамку зовет.
– Приведите его сюда. Герцог хочет с ним познакомиться, – отдал я распоряжение.
Ремидий поднял на меня вопрошающий взгляд.
Я просто хлопнул ресницами с намеком.
Герцог пожал плечами, но ничего не сказал.
Привели зареванного пацаненка. Представили герцогу.
Пока старый и малый говорили друг другу ритуальные фразы, чем малой меня очень удивил – это в два года-то, я провел блиц-дознание и выяснил, что его просто грубо оторвали от баронессы, когда он, вцепившись в ее ногу, не хотел отпускать мать из дома с «контриками».
– Это и есть твой сын? Совсем на тебя не похож, – констатировал герцог, которому мальчишка понравился.
– Можете сравнить наши родинки за левым ухом, – пожал я плечами.
– Иди ко мне, дитя, – протянул герцог руки к мальчику.
И когда тот подошел, взъерошил ему волосы на голове. Потом Ремидий и мне попортил прическу, заставив наклониться. Таки не поленился герцог. Сравнил.
– Странно, Савва… твой рецкий сын белобрысый, а твой имперский сын черняв как ворон, – пожевал Ремидий усы.
– В матерей пошли, – ответил я. – Ваша светлость, я могу передать юного барона Тортфорта официально под вашу опеку?
– Такой маленький, а уже Тортфорт, – усмехнулся герцог. – Номинальный его отец, как ты говорил, в плену?
– Так точно.
– Тогда мне ничего не остается, как действительно взять под опеку этого сиротку, который, как я помню, к тому же еще и мой прямой вассал. Это моя обязанность как сюзерена.

Не ломай дрова…
Не ломай дрова…
Легко тебе, герцог, так меня напутствовать. Не помню уже, кто сказал, вроде Маркс, что история повторяется дважды, первый раз как трагедия, второй раз как фарс. Но тут вполне может быть наоборот. При чем тут баронесса и мятеж? Тут под меня любимого копают из-под баронессы.
– …а сопротивление законной власти знаешь, как нынче карается? – закончил я короткую требовательную речь у ворот столичной контрразведки.
– Знаю, ваша милость, но не велено мне кого-либо сюда пускать. Я подчинюсь приказам, – виновато бухтел кирасир-привратник в маленькое окошечко в воротной калитке. – Сами устав знаете.
– Тогда отойди-ка, братец, в сторонку и ложись на землю, чтобы тебя не зацепило ненароком. Понимаю, что служба, но командую сейчас здесь я, а не твои офицеры-изменники.
По взмаху моей руки V-образный отвал «артштурма» играючи распахнул внутрь двора деревянные створки ворот с первого же тычка. Что хотите? Дюжина тонн на острие треугольника!
В распахнутые ворота ворвались штурмовики с автоматами наперевес.
Что-то у меня входит уже в дурную традицию штурмовать с рецкими горцами имперскую контрразведку. Ежегодно. Как празднование Хэллоуина. Только на этот раз нет у меня тайной отмашки с самого верху, а только императорский рескрипт в планшетке, дающий мне чрезвычайные полномочия «на время подавления мятежа». Ну а коли в городе народ еще арестовывают за «участие в мятеже», то, знать, мятеж еще не кончился. Слабая такая отмазка, но другой у меня нет.
Что на этот раз? Зрада или перемога?
Течет у баронессы в дому, ох как течет. Пятой точкой чую. Найду крота среди прислуги, порву, как Тузик грелку. А может, меня специально на такую реакцию и вызывали? Если это так, то держись, кто бы ты ни был. Это моя женщина!
В этот наскок я специально отобрал только тех егерей, с которыми штурмовал когда-то контрразведку в Будвице. Просто потому, что они уже сами знают, что им делать на этом задании. Долго инструктировать не нужно. Знакомую работу всегда делать легче и быстрей, чем в первый раз.
Охрану из кирасир штурмовики споро разоружили и заперли. Даже стрелять не пришлось.
«Контриков» тоже рассадили по камерам, только по отдельности, чтобы сговориться не смогли. Мне их еще допрашивать.
Сам расселся в начальственном кабинете и приказал принести дела, заведенные на заключенных.
Мать моя женщина… В большинстве своем бабы тут по камерам сидят. Сплошняком аристократки с фамилиями на «-форт». Однако моей баронессы в этих бумагах не было. Хотя фамилия Тортфорт встречалась, но то… графиня, вице-графиня… Даже какая-то родственница расстрелянного нами в Будвице за дезертирство бургграфа Леппе-Тортфорта была, но баронессы ни одной.
Привели ко мне младшего «контрика». Младшего я вызвал, потому что разобрался уже в имперских порядках, где все бумаги сваливают на самого молодого офицера. Начальство само пальцы в чернилах пачкать не любит, вот и занимается дедовщиной.
– Где баронесса Илгэ Тортфорт? – спросил я.
– Разве всех тут упомнишь, господин полковник? – пожал плечами лейтенант.
– Командор, – поправил я его. – Командор воздушного флота барон Бадонверт. Чрезвычайный императорский комиссар.
Пришлось показать ему миниатюрный портрет, взятый мной из ее дома для опознания.
– Вроде видел такую женщину, но точно не скажу, – положил лейтенант портрет обратно на столешницу. – Из этих лиц за последние дни у меня в глазах просто калейдоскоп.
В зубы дать ему, что ли, для просветления памяти? Но пришла идея продуктивнее.
– Кто ездил сегодня на аресты в черной карете?
– Старший фельдфебель административной службы Ленжерфорт, – отрапортовал лейтенант.
Фельдфебель портрет опознал. И даже показал укладку, где подшит на Илгэ исполненный арестный лист со всеми этими «сдал-принял». И журнал дневального принес, где отмечено было время привода баронессы в контрразведку и время ее отбытия из нее. Надо же, какие аккуратные бюрократы эти фельдфебели. Все у них тут под роспись и подпись. Но нам же легче разбираться.
– Куда она отбыла? Ее отпустили? – вцепился я глазами в него.
– Никак нет, господин командор, отметки об отпуске в журнале нет, – развел руками фельдфебель из аристократов.
– Так куда она делась?
– Ее переместили. Перевели в другое место, – пояснил он.
– Куда?! – рявкнул я. – Мне из тебя слова клещами тянуть? Могу и клещами…
– Не могу знать, господин командор. Это выше пределов моей компетенции. – По его вискам резко потекли струйки пота.
– Кто знает? Кто отправлял? – Я повернулся к младшему «контрику» и обличительно ткнул в него указательным пальцем. – Лейтенант, если не выложите сейчас же все как на духу, то через пять минут я вас лично расстреляю у ближайшей стенки без суда и следствия. Вам понятно? Мне не впервой стрелять Тортфортов и прочих изменников из вашего сословия. У меня слова никогда не расходятся с делом. Пять минут. Время пошло.
– Ее, скорее всего, увезли в замок Ройн. По крайней мере, раньше именно туда их отсюда увозили, – торопливо ответил контрразведчик практически без паузы. – Ройн в Цебсе.
– Где это?
– Цебс, – ответил он, поражаясь моему незнанию местной географии, – это столичный округ. Недалеко. Сорок километров по шоссе на север, – доложил лейтенант. – Можно и по железной дороге добраться. Станция также называется Ройн.
Ройн? Где-то я уже слышал это название, а вот где, не припомню. Ладно… Проснемся – разберемся. Сейчас надо ковать, пока горячо.
– Зачем вы арестовываете женщин?
– Что-то связанное с собственностью мятежных фамилий. Точнее я не знаю.
– От кого получаете такие приказы? Проскрипционные списки вам спускают сверху или вы уже сами на месте определяете, кого тащить в кутузку, а кому еще посидеть дома?
– Я получаю приказы от своего непосредственного начальника ротмистра Гаукфорта. От кого он их получает, я не в курсе. Он со мной подобной информацией не делился.
– Откуда вы прибыли в столицу? Вас же здесь не было во время мятежа? Столичные офицеры контрразведки были арестованы при мне.
– Так точно, господин командор, не было. Меня вызвали из Гоблинца, а ротмистра из Тортуса заменить замаранных в мятеже офицеров имперской контрразведки.
– Кто отдал вам такой приказ?
– Приказ, точнее, копия приказа поступила к нам в управление из дворца с фельдкурьером. Из собственной его императорского величества канцелярии, без подписи. Штамп «с подлинным верно». Печать подлинная, красной мастики. И приписка к ней от дворцового делопроизводителя. Все как всегда. Вот меня и командировали сюда на усиление.
Тут дверь распахнулась, и на пороге возник Молас. Как писали в старых пьесах, «те же и он». Впрочем, второй квартирмейстер генштаба прибыл не один. За его широкой спиной толклись несколько офицеров из «птенцов гнезда Моласа».
– Савва… Я так и понял, что без тебя тут не обошлось, – констатировал генерал-адъютант императора деловым тоном. – Кто еще может броневиками ворота вышибать? Что случилось на этот раз?
– Да вот эти чудики похитили личную сестру милосердия моего герцога только на том основании, что у нее фамилия Тортфорт. Герцог недоволен, и я пришел вернуть ее обратно.
– Это хозяйка дома, где вы квартируете? – уточнил генерал.
– Именно так, ваше превосходительство.
Молас взял стул от стены, подтащил его к столу, за которым я восседал. Сел, закинул ногу на ногу и попытался «прочитать в сердце» у лейтенанта.
М-да…
Умеет.
Даже со стороны стало заметно, как у контрразведчика душа ушла в пятки. Куда там моей реальной угрозе расстрелом. По сравнению с Саемом я еще мало каши ел. Первый раз я видел сына «волкодава СМЕРШа» в этом качестве. Ну прямо Железный Феликс из кино. Даже спрашивать не пришлось. Все, что знал, лейтенант четко по-военному доложил без запинки.
– Теперь многое стало понятно, – задумчиво проговорил Молас. И резко изменив тон, приказал: – Теперь все брысь отсюда.
Но когда я встал из-за стола, генерал задержал меня рукой.
– А ты, Савва, останься.

7

Гусеницы лязгали, взвихряя глубокий снег на неубранной дороге. За бронеходами на чалках тянули по двое саней, наскоро соединенных бортами. На санях, кутаясь от рукотворной метели, полулежали мои штурмовики и «волкодавы» Моласа. Где-то около роты в общем составе. Все с автоматами разных конструкций. Еще три снайперские пары и саперное отделение.
Быстроходные аэросани по второму разу объезжали по полю вдоль дороги всю растянувшуюся из-за саней колонну. По той же причине скорость колонны не превышала двенадцати километров в час. Но все равно высланные заранее вперед конные драгунские разъезды передового охранения мы довольно быстро догнали, и они уже пошли нашим фланговым охранением.
В аэросанях только я с Моласом и наши денщики. Пилот и бортмеханик, он же пулеметчик. Больше никого в эту относительно тесную кабину не впихнуть. Всех достоинств этой гондолы – сплошное остекление, качественная заделка щелей и печка, отводящая горячий воздух от мотора. Сиденья еще человеческие, можно даже сказать, кресла, широкие и просторные. ВИП-салон, однозначно.
Мелькали по обочинам фольварки, кузни, постоялые дворы.
Шарахались от нас в стороны редкие встречные экипажи и сани, тут же попадавшие в цепкие руки «птенцов гнезда Моласова», которые были приданы драгунским разъездам в качестве силы руководящей и направляющей.
Третий час уже длится этот снежный марафон.
Одно радует – никто нас обогнать по дороге не сможет. Скорости не те. Любые сани, вырвавшиеся вперед с вестью о нашем выходе из столицы, или верхового какого драгуны давно бы уже догнали. А на железной дороге Молас любое движение остановил собственным приказом из-за «угрозы подрыва полотна мятежниками».
Да и на аэросанях, очень быстрых, как оказалось, мы сами пару раз вырывались на десяток-полтора километров вперед с теми же целями. И убедились, ну… убедили себя, что никто не вырвался вперед предупредить о нашем налете.
А я все копался в памяти, откуда я знаю название этого замка мятежников – Ройн? И никак не мог вспомнить.
Говорить в кабине аэросаней невозможно из-за шума двигателя и вибрации. Но главное было сказано еще в столице. С глазу на глаз в кабинете начальника столичной контрразведки. Хорошо так мы поговорили, как его превосходительство с его превосходительством. Пальцы не гнули. Обиженку друг на друга не грызли.

Раздумав на меня гневаться, Молас был очень удручен. И начал разговор с выговора:
– Если бы ты не поторопился расстрелять всех Тортфортов, Савва, то я бы уже давно знал про этот замок. А так и для меня это неожиданность, как и приказы из дворца по контрразведке, о которых нет никаких следов в императорской канцелярии. – Генерал вынул трубку и стал набивать ее табаком из замшевого кисета. – Уж эту кухню мы перетрясли первой. Но круг подозреваемых значительно сузился. Не так много в императорской канцелярии людей, имеющих доступ к красной печати.
Молас взял трубку в зубы и, не зажигая ее, несколько раз втянул через нее в себя воздух. Курить хочет, но знает, что я этого не люблю, вот и сдерживается.
Кабинет начальника столичной контрразведки был и так основательно прокурен. Так что…
– Кури, Саем, – разрешил я. – У тебя вроде как табак душистый. Только скажи, кто тебе стукнул, что я тут?
– Можно подумать, Савва, что ты сюда через дымоход камина пробрался, – хохотнул генерал-адъютант. – Полгорода видело, как твой бронеход здесь ворота ломал. А город, заметь, очень хорошо телефонизирован. Но ты мне лучше про другое скажи: за каким хреном им потребовалось баб арестовывать?
– Так это не твои проделки? – поднял я правую бровь.
– Ни сном ни духом, как говорил мой отец, – ответил он, доставая спички.
– Тогда у меня всего одна версия. Кто-то, пользуясь тем, что я вывел в расход Тортфортов, отжимает у вдов их собственность, пользуясь революционным моментом. Только при чем тут моя квартирная хозяйка? Ее-то муж в плену и если даже участвовал в заговоре, то в мятеже точно участия не принимал.
– А может, хвосты подчищают? Чтобы концы в воду с гарантией?
– Может. Но это уже по твоей части. У меня в столице агентуры нет. А заговор именно ты проморгал.
– Знаешь, что я тебе скажу. – Генерал-адъютант императора выпустил дым через ноздри, став на минуту похожим на рассерженного Змея Горыныча. – Если заранее нет внедренного в руководство заговора агента – именно в руководство, заметь, – то заговор до той поры не виден, пока он не совершится. А потом уже поздно кому-то что-то доказывать, потому как императора уже убили. Поди теперь узнай – коварных ли заговорщиков постреляли из пулемета у вокзальной стенки или невинных погубили зря. Хотя есть способы теоретически прикинуть – был он или не был и кому был выгоден. И по уровню подозрений до того, как этот взрыв случился в охотничьем дворце, Тортфорты имели шестой номер. Наше счастье, что Бисер остался жив, а то я за твою и свою жизнь ломаного кройцера бы не дал.
– А все-таки?
Молас на секунду задумался, но все же ответил:
– Меня интересуют конкретные персоналии и фигуранты. И меньше всего интересуют группы подозреваемых с точки зрения социальной психологии. Могли, не могли – уже не понять… – Генерал наконец-то решился и, чиркнув спичкой о столешницу, стал раскуривать свою трубку.
– Они у тебя прям как благородные девицы наутро после приватного бала с обильной выпивкой, – засмеялся я.
Молас на меня вопросительно посмотрел, а потом, поняв, залихватски заржал. А отсмеявшись, вполне серьезно сказал:
– Торопыга ты, Савва. Не поспешил бы ты с расстрелом Тортфортов, я сейчас бы точно знал, причастны они были к взрыву во дворце или только воспользовались случаем. Теперь качай всех на косвенных…
– Зато теперь, Саем, ты мной людей пугаешь, как деток, которые не хотят вовремя ложиться спать, – хохотнул я невесело. – И они у тебя, такого доброго, сразу раскалываются.
– Откуда знаешь? – ткнул он в мою сторону мундштуком трубки.
– Догадываюсь. Я бы сам так поступал на твоем месте. Игра в доброго и злого полицейского дает намного лучший результат, чем примитивные средневековые пытки, основанные на боли.
«Вот так вот. Я детективов на видаке насмотрелся, а ты нет», – злорадно подумал я и продолжил:
– Так что я на тебя, Саем, не в обиде. Зато уже все на континенте знают, что моему слову нужно верить сразу и не испытывать судьбу.
– Тщеславен ты, братец, как я погляжу. – Молас откровенно надо мной смеялся. – Тортфорты всего лишь исполнители, Савва. А вот кто-то действительно умный сейчас руки потирает от удовольствия, что мы ниточку к нему потеряли от Тортфортов. Эти тайные общества еще…
– А что с тайными обществами не так?
– Всё не так. Тортфорты и другие гвардейцы, поднявшие мятеж, имели в их иерархии очень небольшой градус. Фактически подчиненный. А высшее руководство таким обществом сидит на островах. А вот где их связующее звено? Вопрос… Доигрались аристократы в средневековые ритуалы и обряды.
– Я вижу только один выход, – заявил я. – Все участники тайных обществ должны добровольно уйти в отставку с придворной, гражданской и военной службы.
– И куда их деть прикажешь? – поднял генерал правую бровь.
– Да хотя бы в имения сослать пожизненно. Легче будет приглядывать за ними, кто к кому курьеров шлет.
– А если они не выполнят такой указ императора? Проигнорируют? Ты сам офицер, Савва, и прекрасно понимаешь, что приказ, который не выполнят, отдавать ни в коем случае нельзя.
– Тогда по закону военного времени, – резанул я ребром ладони по горлу. – А тайные общества публично признать работающими на врага и запретить их деятельность на территории империи. Объявить вне закона.
– Что ж, под этим соусом можно будет провести самое сложное – чистку придворного штата, – задумался генерал, выпуская клубы ароматного дыма из трубки. – Я поговорю с Бисером. Заодно эту опереточную имперскую контрразведку пора, как ты говоришь, унасекомить. Только вот беда, людей верных и проверенных у меня на все направления не хватает.
– Я занят авиацией, – торопливо заметил я, а то, чем черт не шутит, кинут меня этой имперской контрразведкой руководить. Оно мне надо? – Брось на нее своих шпионов-школяров.
– Каких школяров?
– Да тех, к примеру, что на станции телефонной сидели и жаловались, что их морды теперь засвечены и для закордонной нелегальной работы они уже не годятся.
– Агентурная разведка силами нелегалов и работа контрразведчика – это разные вещи, Савва, – возразил мне главный разведчик империи.
– Ой, Саем, я тебя умоляю, – возразил я. – Одна и та же поросль кустов по разные стороны железнодорожного полотна. Думаю, что твои «птенчики» намного эффективнее случайных аристократов будут ловить вражеских шпионов. Их, по крайней мере, учили этими шпионами быть.
– Я подумаю, Савва. А пока собирай-ка ты всех своих головорезов, поедем твою милую выручать. Чую, там без силовой операции не обойдется.

Аэросани остановились. Я оторвался от внутреннего анализа нашего разговора в здании столичной контрразведки и вышел на свежий воздух вслед за Моласом, который вынимал из кармана кисет. Все же в салоне сильно пованивало нефтепродуктами. Хреновая изоляция моторного отделения, не умеют еще пока…
– Саем? – позвал я, наблюдая, как головная машина колонны приближается к нам по дороге. Красивое зрелище.
– Что тебе? – откликнулся генерал, прикуривая уже от третьей спички, порывистый ветер их гасил.
– Я все никак не могу вспомнить, где я слышал про этот замок… Роен?
– Ройн, – поправил меня он. – А если голову включить?
Наконец-то ему удалось раскочегарить свой курительный прибор, и он с наслаждением затянулся. Молас выпустил три затяжки в морозный воздух, убедился, что табак в трубке равномерно тлеет, и задал мне очередную загадку:
– Кто у нас барон Ройнверт?
– Не помню, – откровенно ответил я. – Делать мне больше нечего, как разбираться в аристократических родословных.
– Он еще откликается на фамилию Гоч, – дал генерал подсказку.
– Не верю! – вырвалось у меня непроизвольно. Этому рыку позавидовал бы сам купец Алексеев, больше известный широким массам как Станиславский.
– Верить или не верить, Савва, это из области мистики. – Лицо генерала окуталось дымом, как пушечная батарея после залпа. – Я всегда оперирую только фактами и версиями. Я даже в ушедших, пришедших и оставшихся богов не верю. Это все равно что считать себя самого полубогом. Пока на руках мы имеем только тот факт, что инсургенты используют замок Гоча в своих целях. Это факт. Один факт. А одного факта всегда мало, чтобы выстроить рабочую версию. На месте разберемся. – Молас стал вытряхивать свою трубку, стуча ею об каблук. – Может, совсем и не при делах тут наш компаньон. Он же из Будвица не вылезает и ничем, кроме своих железок, не интересуется.
Войсковая колонна уже пролязгала мимо нас, и наши аэросани снова бросились ее догонять.

Унтер-офицер штурмовиков вошел в кабинет, аккуратно закрыв за собой резную дверь, снял пояс с кинжалом и повесил его себе на шею. Встал на одно колено и, склонив голову, повинным голосом произнес:
– Нет мне прощения, вождь. Я случайно убил твою женщину. Вручаю свою жизнь в твои руки.
Я отвлекся от бумаг, поднял на него глаза.
– Веди меня к ней, – не поверил я ему.
Илгэ лежала на большом обеденном столе вся перебинтованная поверх платья. Она была еще в сознании и стонала от боли.
Фельдшер кивнул мне и отошел к окну, пропуская меня к ней.
Я обошел так и не убранный труп гвардейского кирасира, валявшийся на проходе в луже крови, и торопливо схватил руку женщины в свои ладони.
Красивое ее лицо исказила гримаса, и она сказала деревянным голосом:
– Ой, как больно, милый… Знал бы ты, как это больно… Я знала… Я знала, что все так кончится… Но я ни о чем не жалею, мой герой… Ты все же пришел меня спасти, – попробовала она улыбнуться. – Молчи. Не трать драгоценного времени. В моей комнате на третьем этаже малахитовая шкатулка на комоде… ты теперь опекун моего сына. Вырасти его достойным человеком, не Тортфортом… Но пусть он носит эту фамилию.
Последнюю фразу Илгэ произнесла несколько злорадно.
– Обещаю, – твердо сказал я.
– Молчи, – приказала баронесса слабым голосом. – В винном подвале третья от двери слева бочка. Она двойная. В отделении у стены найдешь архив тайного общества, в которое входил мой муж. Теперь все… Прощай, мой герой. Я любила тебя… С первого взгляда в санитарном поезде…
Женщина закрыла глаза. Выдохнула со стоном. Потом резко распахнула ресницы, явив мне блестящие черные глаза, и сказала твердым голосом с резкой злобой:
– Убей моего мужа. Отомсти за меня.
Тело баронессы резко дернулось, из угла красиво очерченных губ потекла тонкая струйка ярко-алой крови, и глаза ее – прекрасные черные глаза, «очи черные, очи жгучие» – остекленели, слегка прикрывшись пушистыми ресницами, и как бы покрылись легкой дымкой.
Фельдшер подошел неслышно, приложил ладонь к ее шее и тихо сказал, закрывая ей глаза своими грубыми пальцами с коротко обрезанными широкими ногтями:
– Отпустите ее руку, командир, а то она так и закостенеет. Отошла уже… Теперь она на пути ушедших богов.
– Как это случилось? – спросил я унтера, с трудом заставив себя отцепиться от ее теплой еще ладони.
Унтер так и стоял у двери с ремнем на шее.
– Мы этаж чистили… – ответил он, – эту дверь открыли, а этот, – пнул он сапогом труп кирасира, – за револьвер схватился и ну палить в нас… Ну, как положено по инструкции, я и кинул гранату. Ну и… женщину мы через дверь не видели.
– Не вижу я твоей вины, – торопливо сказал я ему, а то он снова начнет себя душить своим же ремнем. – Уберите отсюда это стерво, – кивнул я на труп кирасира. – И оставьте меня тут одного ненадолго.
Да пошло оно все верхним концом вниз. Войны, тайные общества, империи, дворцовые интриги… Я горевать буду.

Взяли мы этот замок Ройн просто на шарап. Даже бронетехника оказалась лишней. Достаточно было нашим передовым драгунам помахать перед носом кирасирского портупей-юнкера – старшего караульного в воротах – пакетом, опечатанным пятью печатями столичной контрразведки, и властным голосом приказать позвать «главного», и ворота отчего-то вдруг оказались в наших руках, как и прибежавший разбираться с гостями «главный».
Кирасиры отчего-то моментом оказались обезоруженными, связанными и складированными в караулке штабелем.
Дальше все пошло как на полигоне. Четко. Слаженно. И практически без потерь.
Мне просто не повезло, что баронессу допрашивал такой борзый баннерет. Ну и свою роль сыграла инструкция по зачисткам зданий и сооружений. Сам ее такую писал, чтобы в рядах штурмовиков было меньше потерь.
Замок Ройн в плане был почти правильным пятиугольником. Каждое прясло стены длиной примерно семьдесят метров и высотой восемь. Стены монументальные. На углах толстые круглые башни. Даже проездная башня располагалась в одном из углов крепости, но была двойной. Снаружи стен никаких призамковых поселений. Внутри квадратный донжон с площадкой на крыше и голубятней, три жилых двухэтажных корпуса с маленькими окошечками, образующих внутренний дворик, и различные службы – конюшня, сеновал, кладовые, пекарня, каретный сарай… эти во внешнем дворе вдоль стен. Все строения капитальные, из дикого камня под позеленевшей медной кровлей. Лишь крыши башен и крытая галерея по стенам из дерева.
Все решал первый бросок и прорыв, иначе забаррикадировавшихся в таких капитальных домах мятежников будет практически не выкурить даже с артиллерией.
На наше счастье, нас тут не ждали и службу войск, как то из устава следует, не несли. Да и сопротивления практически не оказали. Кокарда рецких штурмовиков производила просто магическое впечатление, вводя противника в ступор.
Женщин тут содержали хоть и в тюремном режиме, но относительно комфортабельном. Многим даже служанок оставили.
В первом же корпусе обнаружилась длинная комната – возможно, бывшая трапезная, плотно заставленная стеллажами с папками и укладками.
Пожилого канцеляриста в гражданском мундире, который этим архивом заведовал, «волкодав Моласа», заскочив сюда, сразу заколол штыком, чем вызвал у меня крайнее раздражение. Я уже понимал, что такие вот «муравьи» в основании бюрократической пирамиды знают намного больше своих «благородных» начальников. А теперь сиди, сам разбирайся, где что тут лежит.
Вошел Молас и сразу отправил своего накосячившего подчиненного дальше с наказом «брать только живьем», а мне приказал:
– Савва, разберись тут с бумагами в первом приближении.
– А?..
– Найдем твою милую и без тебя. А то ты в запале можешь и сам дел натворить, и погибнуть по глупости, – припечатал генерал. – Помни о главном.
– «Жила бы страна родная, и нету других забот», – хмыкнул я.
– Вот именно, – серьезно ответил Молас.
Оставил он мне Ягра в помощь и поставил снаружи у дверей пост из своих ребят. Предварительно они вынесли наружу труп канцеляриста, чтобы не отвлекал.
Как я и ожидал, большинство бумаг было дарственными и купчими. С ландкартами, кадастровыми планами и описаниями городской и сельской недвижимости. Толстыми сметами оценщиков. Даже представить себе трудно, с каким широким размахом готовился этот рейдерский захват феодальной собственности в центральных районах империи. Вот деловые люди… пока мы гвардию в фарш перемолачивали, они бумажки собирали на дома и поместья…
Показалось даже, что создателей этой преступной схемы устраивал любой исход гвардейского мятежа.
Впервые я четко осознал, что, возможно, к взрыву в охотничьем замке сама гвардия никакого отношения и не имеет. Что Тортфорты тут такой же памперс для основных игроков, как и я для императора. Даже закралась в голову шальная мысль, что расстрел мною мятежных Тортфортов также был просчитан заранее неведомыми кукловодами. И на этом умозаключении я успокоился – никто не будет здесь этих женщин убивать. И отбирать всё до нитки тоже никто не будет. Не черные это риелторы средней полосы России в стачке с участковым тут орудуют, а аристократия, повязанная еще некоторыми условностями. Вынимая у вас кошелек, они будут предельно вежливо вас титуловать, как положено, и даже оставят мелочь на дорогу домой.
А потом в архив ввалился этот унтер с повинной…
Вот и все. Конец лав-стори.
Забавно, но в подвале донжона, в старинной темнице, обнаружили генерал-адъютанта покойного императора Отония. Как его там… Вейхфорта. Тут даже у Моласа, которого сложно чем-либо удивить, глаза на лоб полезли.
Молас с удивлением смотрел на человека, чье место в дворцовой иерархии он уже занял, потом спросил, каким образом его сиятельство оказался в столь атмосферном узилище. Да еще в одиночестве.
– Привезли. Заперли. Ничего не сказали. Последний день даже не кормили. Третьи сутки я уже тут, – ответил узник. – Вы мой спаситель, генерал.
– То есть вы хотите сказать, ваше сиятельство, что ничего не знаете? – Молас был само радушие.
– Нет. Не знаю. Но догадываюсь.
Ключа от решетки так и не нашли. Принесли ножовки, и два «волкодава» быстро выпилили пару толстых прутьев из решетки, отделяющей камеру от коридора. Железо было старое, сыродутное и с визгом быстро поддавалось мелким зубьям закаленного полотна.
– Вы свободны, ваше сиятельство. – Молас сделал рукой приглашающий жест. – Ах да… Вас же не кормили сегодня еще. Не разделите ли со мной ранний ужин?
– С удовольствием, – расшаркался бывший узник. Мундир на нем, впрочем, выглядел вполне презентабельно.
Взаимные расшаркивания закончились, и оба императорских генерал-адъютанта – бывший и нынешний – стали подниматься по старой каменной лестнице, стремясь попасть под лучи вечернего солнышка.
За ними собрались и «волкодавы».
– Капитан, останьтесь, – попросил я офицера из ведомства второго квартирмейстера генштаба, который, собственно, и нашел тут Вейхфорта.
– На предмет?
– Проверить одну гипотезу. Но для этого мне нужен независимый свидетель.
– Ефрейтор, ко мне, – крикнул офицер в лестничный пролет.
– Зачем нам еще и ваш ефрейтор? – спросил я.
– Независимых свидетелей должно быть два. Да и протокол кто-то же должен составлять, – просветили меня.
Когда ефрейтор разведки ссыпался в подвал, я приказал Ягру, который с автоматом не отходил от меня ни на шаг:
– Ищи в камере ключ от этого замка, – похлопал я по железным прутьям опустевшей камеры.
– Почему вы так решили, господин командор? – спросил меня капитан.
– А вы воздух понюхайте, – предложил я.
– Затхло, как и в любом старом помещении, которое долго не проветривали. Но ничего особенного, – ответил он мне после того, как изобразил из себя легавую собаку с верхним чутьем.
– Ничего особенного и быть не должно. А вот естественных запахов нет. Ефрейтор, откройте крышку параши.
Тот подчинился и ответил.
– Чистая, господин командор. Даже вымытая.
Я поднял палец вверх и заявил авторитетно:
– А генерал утверждает, что просидел тут трое суток. Какал, наверное, бабочками.
Через полчаса поисков ключ нашелся, под этой самой тяжелой дубовой парашей. В месте, где его бы никто и не подумал искать. А если бы и подумал, то побрезговал бы, с точки зрения императорского генерал-адъютанта.

Мы терпеливо дождались в коридоре, пока Молас закончит под светскую беседу трапезничать с Вейхфортом, и на выходе предъявили последнему ордер на арест от имени императорской чрезвычайной комиссии. И надели на него наручники.
Молас сделал вид, что он к ЧК не имеет никакого отношения, и только буркнул в мою сторону:
– Надеюсь, командор, вы знаете, что делаете? Но заявляю сразу, я вынужден буду об этом доложить его величеству, – склонил он лоб в сторону бывшего генерал-адъютанта.
– Буду вам за это признателен, ваше превосходительство, – рассыпался в любезностях Вейхфорт, пока Молас пожимал плечами, живописной мимикой делая вид, что он против ЧК не властен.
Отвели бывшего императорского адъютанта в архив. Усадили за стол. Сам сел напротив него и внимательно посмотрел ему в переносицу. С армии знаю, что пристальный, вроде как в глаза, но неуловимый взгляд раздражает, а некоторых людей даже пугает.
– Что вы от меня хотите? – наконец не выдержал играть в молчанку и гляделки Вейхфорт.
– Чтобы вы мне объяснили, что все это значит? – обвел я руками шкафы с документами.
– А я знаю? – настолько натурально удивился он, что я даже на секунду поверил ему. Крепкий орешек.
Пришел писарь, устроился сбоку с канцелярскими принадлежностями.
– Итак, ваше имя, фамилия, титул, чин и должность, – начал я допрос по всей форме.
Сам одно время удивлялся, для чего допрос каждый раз начинается с повторения паспортной части, которая и так прекрасно известна следователю. Но просветили как-то. Во-первых, допрашиваемый всегда сам подписывается под протоколом, в том числе и под своими данными, удостоверяя их правдивость. Во-вторых, создается рабочий настрой, по которому допрашиваемый уже начал отвечать, даже если до того думал играть в молчанку.
– А теперь расскажите подробно, ваше сиятельство, где вы были с момента взрыва в охотничьем дворце императора.
– Насколько подробно? – переспросил меня Вейхфорт.
– Насколько сможете.
– А иначе? – Тон бывшего императорского адъютанта несколько понаглел.
– А иначе, – ответил ему я скучным голосом, – я вас просто отведу к ближайшей стенке, а их в этом замке пять штук только внешних, и шлепну как врага народа и императора.
– Как Тортфортов? Из пулемета?
– Думаю, пулемет в данном случае избыточен. Достаточно будет одной пули из пистолета в затылок.
– А как же суд?
– Как чрезвычайный императорский комиссар я имею право внесудебной расправы с врагами императора. Положение в империи чрезвычайное. Потому и меры чрезвычайные. У вас есть полчаса стать мне интересным, потом я буду занят похоронами.
Я не конкретизировал, что буду занят похоронами баронессы, но Вейхфорт правильно меня понял.
– Спрашивайте, командор.
– Хорошо. Итак… Зачем вы посоветовали императору Отонию подарить именно этот замок инженеру Гочу при даровании ему баронского титула?

В красивом парке, что располагался между замком и рекой, стояла выстроенная из резного белого камня старинная часовня, посвященная ушедшим богам. Весь пол в ней покрыт истертыми могильными плитами рода баронов Ройнфортов. В стенах тоже сплошные погребальные ниши под мраморными досками с именами покойных владельцев баронии Ройн. На всех их даже не хватило места внутри здания. Последние могилы устраивали уже на свежем воздухе. Судя по надписям на плитах, самый крайний барон, на котором пресекся этот древний род, был убит на Западном фронте в самом начале войны.
Я не стал ломать устоявшиеся традиции, и могилку баронессе местные арендаторы за пару серебрушек выкопали с краю этого скорбного ряда.
Это хорошо, что замок формально принадлежит моему другу и компаньону Гочу. О сохранности последнего места упокоения Илгэ позаботятся. Обиходят.
Жаль такую красивую женщину в самом расцвете молодости. Я конечно же собирался с ней расстаться – не ломать же мне семью? Но не столь трагично. И пока непонятно, почему ее-то зацепило дыханием Марены? То ли потому, что она принадлежит к проклятому роду Тортфортов, то ли потому, что связалась со мной?
В любом случае я не буду плакать.
Я буду мстить. Мститель с чрезвычайными полномочиями – это страшно.
Подошел Молас, протянул мне уже открытую серебряную фляжку.
Я выпил глоток холодного коньяка, предварительно несколько капель брызнул на свежий могильный холмик.
– Будь спокойна душа твоя, раз не может быть благословенным твое чрево, – прошептал при этом беззвучно рецкую ритуальную фразу.
– Ваша милость, что писать на камне будем? – спросил староста деревни, который организовывал похороны.
Он ломал шапку в руках, перетаптываясь на месте. Ну да, по его мнению, барин приехал. А барин – он демон, не узнать заранее, что ему в следующий миг в голову вступит…
– Пиши… – сказал я, увидев за его спиной парня с карандашом и тетрадкой. – «Баронесса Илгэ Тортфорт, урожденная графиня Зинзельфорт, двадцати восьми лет. Лейб-сестра милосердия рецкого герцога. Погибла за императора во время мятежа гвардии». Дату поставь сегодняшнюю.
– Может, написать что-нибудь более обтекаемое? – посоветовал Молас, принимая из моих рук свою фляжку и прикладываясь к ней.
– А ты думаешь, Саем, это просто так ее взяли именно в тот день, когда она должна была приступить к обязанностям лейб-сестры милосердия при Ремидии?
– Хорошо, – не стал спорить со мной генерал. – Твоему сыну так будет лучше.
– Есть что-нибудь на свете, Саем, чего ты не знаешь? – Мне почему-то стало неприятно, что тайна моего отцовства младшего Тортфорта вдруг оказалась так широко известна.
Молас подождал, пока крестьяне, осыпавшие свежую могилу зерном, отойдут подальше, и ответил:
– Слуги, Савва. Слуги знают все про своих хозяев. Хороших слуг надо ценить, тогда они будут преданными. Но я не об этом… Савва, душевно тебя прошу, не расстреливай никого без согласования. Они нам не просто враги. Они еще и ценные источники информации, которой нам так не хватает.
– Хорошо. Расстреливать не буду, – пообещал я и сделал из его фляжки еще один глоток коньяка, самовольно взяв ее из генеральской ладони.
– И не вешай, – добавил генерал.
Голые ветви окрестных деревьев в парке быстро облепили красногрудые птицы величиной с кулак. Они хором печально щелкали клювами реквием, терпеливо ожидая, когда мы им оставим поминальную тризну на могильном холме.
– Домой хочу… – вырвалось у меня при взгляде на заснеженный парк. – В предгорья. Чтоб зелень в глаза.
– Хорошо тебе, Савва, – вздохнул генерал. – У тебя дом хоть есть. Есть куда возвращаться. А не как я… перекати-поле.
– А семья? – спросил я.
– Семья у меня давно приучена по сигналу трубы скатывать ковры и паковать самовар. Жена даже не спрашивает, куда мы двинемся в очередной раз. Куда иголка, туда и нитка. Повезло мне с женой.
Генерал протянул мне флягу, но я молчаливо отказался, и он, закрутив крышку, засунул ее в карман шинели.
Красное зимнее солнце опустилось к кромке дальнего леса за рекой, окрасив поля мимолетным бледным багрянцем.
– Пойдем, Савва, а то и охрана наша замерзла, и голодных птиц не след томить с тризной. Ишь как клювами-то стучат… – восхитился генерал пернатыми.
Он вынул из своего кармана маленький мешочек и рассыпал из него зерно ровненько по могильному холмику. Встряхнул пустой кисет и засунул его обратно в карман.
– Погоди. – Я вспомнил, что и у меня в кармане шинели лежит такой же кисет с зернами, который мне дал староста деревни непосредственно перед похоронами. – Я только отдам ей последний долг по вашему обычаю.
Развязал шнурки замшевого мешочка и ровной струйкой высыпал на могильный холмик крупные зерна неведомого мне злака, которые немедленно слились на нем с такими же ранее рассыпанными. И постоял, склонив обнаженную голову, держа пустой кисет в опущенной руке.
– Пошли, – потянул меня Молас за рукав. – Нам еще архив этого тайного общества в городе изымать.
– А подождать это не может?
– Нет, – ответил мне Саем, как отрезал. – Хорошая операция обязана решать сразу несколько задач, иначе это плохая операция, даже если и закончилась удачно. Всё. Пошли. Мы и так уже в режиме ошпаренной кошки.
Уходя, я оглянулся. Черный могильный холмик, так резко контрастирующий на фоне заснеженного парка, уже облепили голодные красные птицы.
У каждого народа своя тризна. Я тоже, вернувшись домой, выпью по русскому обычаю три рюмки за помин души красивой женщины Илгэ, которой не повезло выйти замуж.
А еще больше не повезло встретить меня на своем пути.

8

В городском доме Тортфортов мы с Моласом аккуратно слили вино из большой бочки с двойным дном по десятилитровым бочонкам и отправили эту заполненную тару по военным госпиталям в качестве благотворительности от имени графини Илгэ Зинзельфорт. А то черт его знает, какой хитрости тут могли быть запоры. И как оказалось, соломки подстелили не зря – полезли бы сразу, получили бы архив, залитый темно-красным, почти черным вином с великолепными красящими свойствами.
Бочонки для благотворительной акции скупали мои штурмовики в разных местах города и свозили их к нам в графскую усадьбу всю вторую половину дня. Бочка оказалась очень большая. Девяносто гектолитров как-никак. Для наглядности – это будет сорок пять стандартных двухсотлитровых металлических бочек. А разливные бочонки нам натаскали в основном по десять литров, редко по двадцать.
Помогали же нам с разливом непосредственно в подвале только наши денщики. Дело-то не просто секретное, а суперпупертайное. На земле бы сказали «масонская конспирология»… А денщикам мы доверяли, проверенные люди. Но вот остальные… Чего они не знают, то их не волнует.
Долго провозились с разливом, но в итоге получили солидный приз – полные списки основного тайного общества в империи при всем их как бы разнообразии. Просто организовано все было, как тривиальный коммерческий холдинг, в котором владельца контрольного пакета знал лишь очень ограниченный круг руководства филиалами и руководил подчиненными структурами полноправный адепт материнской компании. А от головной конторы ниточки тянулись еще дальше – на Соленые острова.
Молас, правда, засомневался, что списки полные, но уж больно много в них было народу – тысячи человек. Практически все из аристократии. Причем не только в самой коренной империи, но и в электоральных королевствах-герцогствах. Но, несмотря на сомнения, генерал-адъютант императора имел вид довольного кота, облопавшегося на халяву сметаны.
Архив выглядел роскошно и предназначен был для более торжественного хранения. Однако, вероятно, война заставила хозяев затаиться. Единственное, чего я не понимал, так это почему выбрали в хранители столь важных бумаг столь ничтожную личность, как барон Тортфорт? Азартного игрока, спустившего два состояния в довольно-таки короткое время. А может, именно из-за этого и выбрали? Кто на такого подумает?
Списки подпольщики вели в пергаментных книгах, переплетенных в бархат разного цвета. Каждый цвет обозначал группу рангов в иерархии тайного общества, устроенного по принципу пирамиды. И таких книг было больше двух десятков. В них учитывались адепты высоких градусов. Книги попроще, на хорошей бумаге и в кожаных переплетах, велись для низовых структур. Кроме этих книг вынули из бочки еще тубусы из толстой кожи, в которых хранились какие-то документы (мы на ходу не стали их разбирать) и простые канцелярские укладки с документами на недвижимость, которая формально принадлежала членам тайного общества, а на деле использовалась для нужд самого общества. Ведомости взимания членских взносов и выдачи пенсий. И главное – архив внутренней бухгалтерии до начала прошлого года, включая суммы, выделенные на коррупцию имперских чиновников. Самым ценным в бухгалтерских книгах было упоминание о тематических денежных вливаниях с Соленых островов и персоналиях островитян, ведущих дело с их тайными адептами в империи. (Вот нисколечко не удивлюсь, если среди них вскоре начнется эпидемия отравления мозга солями свинца.)
– Вот теперь можно последовать и твоему совету, – довольно усмехнулся Молас, раскуривая трубку.
– Какому? – устало переспросил я, ибо много уже каких советов ему надавал. Все не упомнишь.
– Запретить все тайные общества в стране. Теперь тайным адептам не спрятаться от карающего меча империи. Извини, все эти бумаги я забираю. Тебе они без надобности.
– Как это без надобности? – округлил я глаза. – Я должен знать, кто у нас такой борзый в Реции. И отсечь их от денежных потоков. И вообще от принятия решений.
– Хорошо, – кивнул генерал, соглашаясь. – Рецкий список вы с герцогом получите. А теперь распорядись насчет простых деревянных ящиков. Вывозить будем по частям. Незаметно. Да еще надо решить куда?
– Отдельный департамент создавать будете или в управлении квартирмейстера отдел? – поинтересовался я перспективами, поднимаясь на ноги.
– Это уже как Бисер решит, – выдохнул императорский генерал-адъютант. – Сам должен понимать, Савва, тут дело высшей компетенции. Ну, ты у нас парень проверенный и доверенный. Зря болтать не будешь. Но к этой работе я тебя не привлеку, не обессудь. Больно ты грубый и резкий в решениях, как понос, а тут тоньше надо, тоньше… Всех разом, как Тортфортов у вокзала, не прихлопнешь.
Я только кивнул, соглашаясь, и поднялся из подвала во двор, где распорядился привезти нам десятка три пустых патронных и снарядных ящиков. По ходу присвистнув от вида солидного штабеля бочонков с вином, которые только-только начали грузить на пароконную повозку под руководством фельдфебеля.
Еще один унтер по трафарету выводил кистью на каждом бочонке, предназначенном к погрузке, надпись: «Дар увечным воинам империи, страждущим в госпиталях, от графини Илгэ Зинзельфорт». И сегодняшнюю дату. Ставить имя Тортфортов на такой благотворительной акции я посчитал бестактным.
«Коза, поп и баян», – усмехнулся я про себя, прикинув, какой объем работ еще предстоит нам на пару с Моласом. И ведь никому не передоверишь, несмотря на то что устали мы уже, как рабы на галерах. Я-то еще ничего, а вот Молас уже не так молод для такелажника.
В моем кабинете, точнее уже в кабинете герцога, Ремидий с удовольствием дегустировал разлитое нами вино. Початый десятилитровый бочонок стоял у стола. На столешнице выделялся стеклянный кувшин в качестве промежуточной тары. Я несколько удивился такой прыткости безногого герцога, умыкнувшего бочонок с погрузки, но, вспомнив, что в приемной сидят, скучая, два здоровенных драбанта, приставленных к его светлости в качестве носильщиков и прислуги за все, успокоился. Никакой магии и фантастики.
– Савва, – заметил меня слегка пьяненький герцог, – ты это вино всё не увози. Оставь нам несколько бочонков. Домой приедем, там возместим раненым из наших виноградников втрое. А этот нектар… – чувственно причмокнул кубами правитель гор. – Сам-то пробовал?
– Конечно, отец, – криво ухмыльнулся я. Это вино на вкус напоминало черное пуркарское из Молдавии, но даже лучше его качеством. – Вам достаточно только приказать.
– А и прикажу, – подмигнул мне герцог.
Первую партию архива упаковали в неприметные снарядные ящики, когда уже стемнело, и я отправил ее вместе с Моласом на БРЭМ. Под броней как-то надежнее. А сам, выставив караулы, остался упаковывать то, что еще не успел. Чую, эту ночку мне поспать если и удастся, то только так – покемарить между рейсами Моласа, пока он там все отвозит. Куда – не знаю, да и, в принципе, знать не хочу. Чего не знаешь, о том не проговоришься.

Вслед за ушедшим февралем пришел со своими традиционными метелями в этих широтах март, а конца-краю всяческим совещаниям и согласованиям даже не предвиделось. Мы все так же торчали с герцогом в столице империи, хотя наши паровозы и вагоны были уже отремонтированы после городских боев и готовы отправиться в путь по первому же приказу. Только император не отпускал нас от себя. И это, откровенно говоря, стало уже раздражать – у нас дома тоже дел не мерено.
Но в Химери съехались наследники погибших электоров, и большая политика пошла по новому кругу. Ремидий вынужден был остаться сам и удержал меня рядом с собой. Так он чувствовал себя уверенней, несмотря на то что из Втуца приехали все необходимые ему советники и придворные, внешне корректные и вышколенные, а внутренне очень недовольные тем, что я их отодвинул от герцогского уха.
Впрочем, грех жаловаться. Впустую это время для меня не прошло, пришлось только помотаться между Химери и Аудорфом, где располагались генштаб и ГАУ.
Штур выполнил свое обещание, и имперская армия по программе послевоенного перевооружения завалила мои производства заказами, в том числе на НИОКР новых вооружений. Палки, конечно, мне в колеса вставляли разные чиновники, лоббирующие давно устоявшиеся связи с отдельными промышленниками, от которых они имели откаты, но инженер-генерал, наделенный императором чрезвычайными полномочиями за невыполнение своих распоряжений, отвечал на саботаж немедленными увольнениями со службы. Благо большинство таких военных чиновников выслужили свою пенсию по срокам службы, и особых скандалов не случилось. Но все равно без увольнений «с позором» не обошлось.
Князь Урагфорт вовремя сориентировался, откуда ветер дует, и с его стороны препятствий нам не было. А потерявшую нюх подопечную мелкую сошку он отдал нам на съедение сам. И думаю, что князь не без пользы для себя устроил в ГАУ перетряску кадров, воспользовавшись моими производственными программами как поводом. И в щекотливых позициях у него было на кого валить. Крайними в общественном мнении оказались Штур и я. Но мне было не привыкать, а начальник генштаба, заручившись моей поддержкой своего светлого будущего в Калуге, что называется, закусил удила. Императору такое его поведение нравилось.
Тут и Молас ненавязчиво подсовывал ему списки подлежащих к увольнению со службы членов тайного общества, не афишируя их таковую принадлежность. Просто ссылаясь на высочайшее мнение.
Впервые в истории империи должности в генштабе стали занимать офицеры без диплома Академии генерального штаба. А новым выпускникам академии был предписан по окончании оной командный ценз в пять лет в соответствующей чину должности в войсках, прежде чем они могли претендовать на должность в самом генеральном штабе. И новая засада впереди. По причислении их к генеральному штабу они снова откомандировывались на новый длительный срок уже в качестве штабных чинов опять-таки в армии. Не менее чем на двух уровнях. А там будем посмотреть по их деловым качествам. Для отстоя будут созданы военная библиотека и военный музей. Расширен штат архива. Единственно, что им не достанется, – военное издательство, дело слишком серьезное, чтобы поручать его таким… Хотя Штур высказался, что мемуарную комиссию им поручить вполне можно.
Между делом была учреждена новая квартирмейстерская академия, которую тут же подгреб под себя Молас, став ее шефом. Не говоря уже о том, что само управление второго квартирмейстера генштаба стало просто государством в государстве, к генштабу никакого отношения не имеющим, кроме названия. Подчинялось оно теперь непосредственно императору.
В новой академии было два факультета – первого и второго квартирмейстерства, но располагались они в разных зданиях и между ними была возведена «китайская стена» с полным запрещением горизонтальных контактов слушателей. Незачем интендантам изначально водить дружбу с разведчиками. Тем более с контрразведчиками.
Замок Ройн был отдан Моласу под очередную его секретную структуру, а Гоч получил взамен от императора крупное поместье в Ольмюцком королевстве. Недалеко от Будвица. После нашего кровопускания местной аристократии ее земельная собственность была конфискована в казну, так что было из чего выбирать.
Правда, там еще военный санаторий для выздоравливающих раненых располагался, но это же не навсегда. Я помнил это поместье по прекрасному саду с розариями – там я снова повстречался со Зверззом на костылях. Прелестное место. И дом господский очень красив. Главное, от завода недалеко. Гочу это важнее всего. Важнее того, что он стал ольмюцким графом. Вот так вот.
Для этого ему все же пришлось на неделю прибыть в Химери. За бумагами на поместье и заодно за лентой имперского креста, на которую расщедрился для него Бисер после вручения конструктором императору стреляющих подарков в шикарном оформлении с насечкой золотом и серебром.
Потом была приватная пьянка, на которую мы позвали Плотто. Командор пришел, и мы с ним вроде бы как помирились. По крайней мере, стали снова общаться.
Одновременно Ремидий провел переговоры с винетцами, и те, за некоторую им протекцию у императора по неким важным для них вопросам, согласились поставить нам в Калугу патронный завод с новейшими роторными станками. Под ключ, с пуско-наладкой их специалистами. Торговались послы долго и упорно, как будто бы завод этот работает у них на полную катушку, а не стоит, обанкротившись. Но обошелся этот патронный завод Реции хоть и дорого, но много дешевле, нежели все это покупать по отдельности, а потом самим доставлять и монтировать. С нас требовалось только здание завода по их особому проекту. Сам проект предоставлялся бесплатно. Демонтаж своего завода они начинают немедленно по получении аванса и поставляют его оборудование морем в Риест, откуда по горной дороге, как только она освободится от снега со льдом, повезут в Северную Рецию. А там уже и железная дорога есть. В итоге стороны разошлись довольные друг другом, подписав все нужные бумаги.
Завод ставим, естественно, в Калуге, недалеко от порохового завода. Во Втуце оставляем только производство боеприпасов для охотников и производство дымных порохов для них же.
И одна особенность: деньги винетцы предпочли получить на счет банка в соседнем Швице. Ну, нам-то не все равно? Со своими налоговиками пусть они сами разбираются.

Я понимаю, что в империи переходный период и все такое, но задолбали уже совещаниями, из-за которых постоянно откладывался наш отъезд в Рецию. Чаще всего на этих мероприятиях я просто представлял персону рецкого герцога, которому тяжко мотаться без ног во дворец, хоть и рядом. Ладно бы еще по профилю, но император взял моду таскать меня за собой всюду, а потом интересоваться моим мнением. А что я мог ему сказать толкового, к примеру, о легкой промышленности? Разве что про пояса для чулок?
Или о том, куда девать трофеи…
Впрочем, с трофеями была у меня мысль. Все, что нам не годится, – в переплавку. Продавать оружие в третьи страны, не участвовавшие в последней войне, надо только под наши калибры и очень дешево, так что дешевле только даром. Чтобы и дальше они покупали артиллерию и стрелковку только у нас. Время наступает такое, что не патроны к новому оружию, а оружие к уже произведенным патронам будет производиться. Потому как патроны стали на войне тратиться миллионами. Таким образом мы и привяжем покупателя к себе экономически, и в случае нового конфликта у нас будет частично отмобилизованное производство боеприпасов. Вот так вот… «Карапет, мой ягода, люби мене два года, а я тебя три года. Тебе прямой вигода!»
– Ты так уверен, что новый конфликт обязательно будет? – спросил Бисер.
Мы опять после совещания удалились перетереть все в узком кругу в палате императора.
Еще бы мне не быть уверенным, я родом из мира, где каждая шишка на ровном месте утверждала для других свои калибры, что в НАТО, что в ОВД.
– Государь, – позволил я себе не ответ, а вопрос, – эта война решила задачи, которые стороны конфликта ставили для себя, начиная ее?
– Нет, – подал голос до того молчавший Молас. – Ничего наша победа не решила. Разве что мы вышли в Мидетерранию. И имеем несколько больший простор для маневра, чем до войны. Но основной конфликт: чьи товары будут покупать в мире – наши или островные, – остался на том же месте, где и был. И на южных континентах мы не закрепились. Разве что южный берег Мидетерранского моря. А так торговля с колониями как шла через столицы их метрополий, так и идет.
– Жаль, что князь Лоефорт погиб, – медленно проговорил Бисер. – Толковый был человек. Нынешний наш премьер не тянет. Горизонт у него узкий.
– Зато он не связан с тайными обществами, – буркнул Молас.
– Надо срочно достраивать железную дорогу из Калуги в Риест, – подал я совет. – И сразу двупутку, чтобы обеспечить ее максимальную пропускную способность на случай войны.
– Как ты себе представляешь двупутку через горы? – спросил император. – Так еще никто в мире не строил.
– У Вахрумки два проекта этой дороги. Каждый из них однопутный. Строить надо оба. Но так, чтобы каждый проводил поезда только в одну сторону.
– Дорого, – сказал Молас.
– Не дороже денег, – ответил я. – Для нас это «дорога жизни».
– Где брать рельсы? – уставился на меня император.
– Рельсы будут, – уверенно ответил я. – Поставлю в Калуге еще несколько сталеплавильных печей и рельсопрокатных станов. А на первых порах можно и у царцев закупать. Им деньги край как нужны – рассчитаться по кредитам с островитянами.
– В таком случае и тебе деньги нужны на стройку? – Император посмотрел на меня, и я машинально кивнул. – Ладно, дам тебе субсидию. Лучше тебе, чем через царцев усиливать островитян. Но что ты будешь делать, когда железные дороги в Риест построим? Куда будешь девать рельсы потом? Трудно тебе будет выйти из кризиса перепроизводства.
– Легко, ваше величество, – улыбнулся я. – Первое – буду выпускать легкие рельсы для городской конки по заказам городов. Второе – часть рельсопрокатных станов переведу на прокат швеллеров, тавров, уголка и арматуры для бетонного строительства. Да ту же стальную проволоку тянуть не проблема. Или плоский лист для кровли хотя бы. Ну и в самой империи прокладка железных дорог не закончится же… Куда-то же надо будет пристраивать возвращающихся пленных. Помню, у покойного Лоефорта была уже разработана программа общественных работ, в первую очередь расширение существующих железных дорог на два пути и изыскание новых трасс. «Империя – это дороги», – как он сказал мне на пуске первого моего рельсопрокатного стана. Именно поэтому я и придерживаю выпуск маленьких тракторов с нефтяными двигателями, чтобы не вынимать из села трудовые ресурсы резко.
– А сколько ты сможешь таких тракторов выпускать? – заинтересовался император.
– До ста тысяч в год, государь, при выходе завода на проектную мощность.
– Куда нам столько? – удивился Молас.
– Не только нам, за границу продавать будем. Чем больше выпуск одной модели, тем дешевле по себестоимости выходит каждая единица продукции. Все давно просчитано.
– А покупать твои трактора будут? Или опять на казну надеешься? – посерьезнел император.
Видно, финансовый вопрос монарха уже достал. Все только клянчат: «дай», и никто не сказал «вот, возьми».
– Будут, государь. Когда поймут, что такой трактор дешевле в эксплуатации, чем паровой локомобиль. И КПД у него выше. А нефти у нас в Реции много. Тем более что двигатели Болинтера могут работать не просто на нефти, а на ее отходах от производства керосина, которые пока тупо сливают в рукотворные нефтяные озера. Да вообще на любой жидкости, что горит.
– Смотри, Молас, вот два сапога пара с герцогом. Всё в Рецию тащат, – усмехнулся император и поменял тему, развернувшись ко мне: – К совещанию по воздухоплаванию готов?
– Так точно, – ответил я и, вынув из портфеля, передал императору папку с эскизами новой униформы воздушного флота.
– А что… На первый взгляд мне нравится, – император захлопнул папку и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.
Молас показал мне глазами, что нам пора уходить.

Первый день марта был отдан морякам.
В большом красивом «морском» зале императорского дворца кроме адмиралов сидели Молас, начальник генштаба, все пять командоров неба, начальник ГАУ, представители военного и морского ведомств, чиновники министерства экономики.
Зал был украшен большими картинами хороших маринистов. Сюжеты, которыми вдохновлялись художники, как один взяты из героического прошлого флота империи. На почетном месте в углу зала стоял штурвал брига «Кузнечик», который выиграл бой у скандского 80-пушечного галеона в Северном море во время Восьмилетней войны. Итогом той войны стало преобразование рыхлой имперской конфедерации и более тесное государственное образование. Даже люстры этого зала были посвящены морской тематике и напоминали марсовые площадки мачт парусников.
Выступать я тут не собирался. Решил просто отбыть номер, раз император меня домой не отпускает. Даже Молас от меня уже отстал, а этот все не уймется.
Бисер во вступительном слове попросил присутствующих не растекаться мыслью по столешнице и сосредоточиться именно на морских проблемах.
– Слово начальнику генштаба, прошу вас, генерал.
– Главный вопрос: что делать с островитянами на море? Они хитрые, предлагают в кулуарах мирной конференции включить в мирный договор вопрос корабельной артиллерии. И еще предлагают отныне считать общий предельный вес артиллерийского залпа всего флота, а не отдельные ограничения по кораблям вводить. Что делать в такой ситуации? Наши адмиралы, судя по предварительным разговорам на эту тему, откровенно говоря, в растерянности, – начал свою речь начальник генштаба инженер-генерал Штур.
– Про торпеды они ничего не предлагают? – перебил его вопросом моложавый вице-адмирал, без седины, с аккуратной «профессорской» бородкой.
– Нет. Уперлись в общий вес артиллерийского залпа, – ответил начальник генштаба.
– Тогда остается развивать минные силы и подводный флот, – сказал тот же вице-адмирал.
– Видел я эти ваши поделки, – вмешался император. – Так… игрушка. Опасная игрушка. В первую очередь для своих же моряков. Хотя и заманчиво пустить большой броненосец на дно одной самодвижущейся миной. Что скажешь, Кобчик? Ты же единственный среди нас академик.
Мне показалось, что Бисер усмехнулся на слове «академик». Но, взяв себя в руки, ответил серьезно:
– Ваше величество, господа Совет, чтобы все срослось с подводным флотом так, чтобы он смог представлять собой грозную силу для надводных кораблей, нужно активно развивать два направления в науке. Это электромоторы, электрогенераторы и аккумуляторы электричества плюс двигатели внутреннего сгорания. Без этих вещей подводные лодки так и останутся бесполезными игрушками. Хождение под шноркелем на паровой машине возможно пока только при защите акватории собственной морской базы. Не более. Только периодическое движение в надводном положении на двигателе внутреннего сгорания при одновременной зарядке аккумуляторов позволит иметь достаточный ход под водой на электромоторах. Тогда радиус действия таких подводных крейсеров будет ограничен только запасом горючего для двигателя внутреннего сгорания.
– Опять нефтяники свой керосин суют, – буркнул старый седой адмирал с длинной раздвоенной бородой. – Мало им денег. Только флот еще и не воняет вашим керосином.
– Я не нефтяник, ваше превосходительство, – заметил я. – Это так, вам для справки.
– Но вы рецкий барон, а значит, если не сам нефтяник, так лоббируете своих нефтяников, – проворчал адмирал.
– Для справедливости надо уточнить, что островитяне уже строят машины для своего флота на жидком топливе, – встрял в разговор Молас. – А республиканцы уже сделали двигатель внутреннего сгорания. У меня аэросани на их двигателе катаются.
– Откуда это известно?
– Из донесений нашей внешней разведки. И используют они пока два вида топлива в новых машинах: саму сырую нефть и отходы от керосинового производства, которые мы пока никак не используем, – газолин. Керосин они решили поберечь. Машины, правда, пока только паровые.
– Я против того, чтобы корабли противно воняли, – снова подал возмущенный голос тот же седой адмирал.
– Я так понял, вы выступаете за жирный демаскирующий дым из труб и угольную гарь по всему кораблю? – вставил я свои «пять копеек».
– Нет на наших кораблях гари, хоть чистым платочком пройдитесь, – гордо улыбнулся старый седой адмирал.
– А матросы, вместо того чтобы осваивать военную специальность, день и ночь драят корабли и надрываются на бункеровке угля в мешках. Я так понимаю, это вам нравится? А потом, когда придет время стрелять в бою, то попаданий во вражеские корабли оказывается меньше двух процентов от выпущенных снарядов. Все потому, что матросы, вместо того чтобы учиться стрелять, наводят на корабле чистоту.
– Хватит препираться, – слегка ударил по ручке кресла Бисер.
– Государь, – поклонился я в его сторону.
– Садитесь, барон.
Я последовал монаршему указанию. Вот какая его муха укусила задержать меня еще и на это совещание? Свое мнение я ему – по его же просьбе – уже высказал, исходя из истории развития флота в нашем мире. Ну, под видом прогноза, так как Ремидий не открыл ему тайну моего происхождения в этом мире. Уж по каким соображениям – не знаю. Мне герцог этого не удосужился доложить.
Основной доклад прочитал новый адмирал Северного моря, молодой еще мужчина, лет сорока, брюнет с седыми висками, гладко выбритый в отличие от сплошь бородатых адмиралов, он в течение двадцати минут докладывал нам о проблемах и нуждах флота, чтобы он, не дай ушедшие боги, не отстал от флота островитян.
– …и последнее, господа члены Совета. Наши заклятые враги приняли концепцию двух флотов, – завершил он свою речь. – То есть их флот должен теперь быть по силе равным любым двум флотам континента. Благодарю за внимание, ваше величество.
И сел, отирая потный лоб изумительной белизны платком.
Попросил слова Молас.
– Насколько я понимаю, один их флот будет постоянно болтаться у Соленых островов, а второй – бегать по всему глобусу от колонии к колонии?
– Именно так, – ответил с места адмирал Северного моря.
Дальше обсуждался вопрос тактики и стратегии флотов в будущей войне, а также необходимости строительства броненосцев большего водоизмещения и согласования их действий с дирижаблями. Говорилось и о том, что флоту нужны свои воздухоплавательные части, а не время от времени придаваемые.
– Кобчик, а вы что отмалчиваетесь? – спросил меня Бисер. Что-то у императора сегодня затык с последовательностью. То заткнись, то – что молчишь?
Я встал и показал два пальца.
– Что это значит? Объяснитесь, – потребовал адмирал Южного моря.
– Две торпеды, господа. Всего две торпеды на один ваш самый большой броненосец. И он на дне.
– К кораблям новой концепции миноносцам не подобраться даже ночью, – заявил незнакомый мне вице-адмирал. – Новые прожектора чудо как хороши.
– А кто говорит о миноносцах? Ваши любимые броненосцы в большинстве своем будут потоплены с воздуха или из-под воды.
– Это все фантазии, молодой человек, – прихихикнул старенький адмирал, глава адмиралтейства. – Ваши подводные лодки пока еле-еле ныряют около портов, а дирижабли еле-еле ползают по небу. Тем более это ваша же задумка – зенитные орудия? Хотя они тоже пока никакие. Да и самодвижущиеся мины имеют очень малый ход. Всего на несколько кабельтовых.
– Это временно, ваше превосходительство, наука и инженерная мысль не стоят на месте. Вспомните, с какими пулеметами мы вступили в войну и с какими из нее вышли. То же самое будет и с авиацией, и с подводными лодками, и с торпедами. Опасаюсь, что линейная тактика флота уже достояние истории и на первый план выходят не броненосцы, а быстроходные крейсера на коммуникациях противника. С большим запасом хода на одной бункеровке. Задачей будущей войны станет не потопить вражескую кильватерную линию, а заставить врага положить зубы на полку и капитулировать от голода, уничтожая его торговый флот. И здесь связка быстроходного крейсера с большой дальностью хода как матки подводных лодок, загружающего их в океане торпедами, топливом и продовольствием, неоценима. Подводные лодки будут так же стремительно развиваться, как и все остальное. Ожидание грядущей войны подхлестнет инженерную мысль. Вторая рука флота в будущей войне – самолеты-торпедоносцы, способные найти вражеский корабль с воздуха и положить ему торпеду точно в мидель под броневой пояс.
Адмиралы возмущенно загудели. Им всем хотелось плавать на больших кораблях с комфортом в роскоши адмиральских салонов. А тут какой-то Кобчик… с грубым губозакатывательным станком.
– А не будет ли так, как с вашими бронепоездами, господин капитан-командор неба? – указал на меня рукой адмирал Южного моря. – Разовый успех на Восточном фронте, и всё…
Но тут вмешался император:
– Господа офицеры, я всё же рекомендую прислушаться к докладу командора Кобчика. В его бронеходы тоже никто не верил, кроме фельдмаршала Аршфорта, однако именно они прорвали фронт и добили врага на Западном фронте. И сделали это настолько убедительно, что я решил организовать бронекавалерийские части на основе постоянной готовности. Но… чисто политически для демонстрации флага империя обязана иметь несколько броненосцев. Хотя бы для того, чтобы островитяне построили таких дорогостоящих игрушек минимум вдвое больше. Чтобы потратились вхолостую. И насчет бронепоездов вы не правы, они помогли вырвать победу у царцев на Восточном фронте. Не стоит этого забывать. И если они быстро устарели в качестве ударного оружия, то таким же образом может устареть и все остальное. В том числе и броненосцы. Время наступило такое изменчивое. Продолжайте, командор.
Я вздохнул поглубже.
– Гораздо важнее развивать беспроводные средства телеграфной связи и воздушную разведку, – принялся излагать дальше свои мысли. – Тогда дирижабли смогут не только найти в море вражеский флот, но и в реальном времени навести на него наши морские силы. Второе – необходимо увеличить главный калибр и его дальнобойность. Причем увеличить не только по диаметру дула и количеству калибров в длине ствола, но и по количеству орудий главного калибра на корабле.
– Сейчас на броненосце четыре двенадцатидюймовых орудия в двух башнях… – перебил меня незнакомый вице-адмирал. – Сколько, по-вашему, должно быть орудий главного калибра на броненосце? И какого калибра?
На это у меня был давно готовый ответ из моего мира.
– Калибр как минимум четырнадцать-пятнадцать дюймов, ваше превосходительство. Пушки в два раза длиннее. Всего двенадцать орудий в четырех трехорудийных башнях. Примерно такая концепция. – Я быстро набросал и пустил по рукам рисунок линкора «Марат» из моего времени. «Ямато» или «Миссури» мы тут пока не потянем.
– Я не вижу тут казематной артиллерии… – возмутился старенький адмирал, потрясая листочком с эскизом.
– Положа руку на сердце, – вернул я ему упрек, – как часто в последнюю войну вы использовали казематные пушки среднего калибра?
– Резонно, – заметил адмирал Северного моря. – На моем флагманском броненосце достойные цели даже не подходили на дальность их выстрела. Стреляли главным калибром практически в горизонт.
– А как быть с противоминным калибром? – спросил император.
– Выход я вижу в универсальных автоматических установках малого калибра с большой скорострельностью. Они будут работать и как противозенитные, и как противоминные. Флот уже заказал мне разработать такие орудия калибром до дюйма, но стреляющие как пулеметы.
– У вас они есть? – поинтересовался император.
– Принципиальная схема есть, государь, но предстоит большая работа по выявлению оптимального калибра для совмещения максимальной дальности выстрела с достаточной мощностью заряда и могуществом снаряда. А это время. Но… в новых проектах кораблей необходимо предусмотреть посадочные места для таких универсальных систем.
– Вы гарантируете, что эти ваши универсальные орудия будут сбивать вражеские дирижабли? – Это уже проявил интерес адмирал Южного моря.
– Все дело в том, что задача зенитного огня не сбивать, а отгонять вражеские воздушные суда. Ставить заградительный огонь. Заставить врага отказаться от воздушной атаки на корабль. Сбить дирижабль – уже второстепенная задача. Удалось – хорошо, не удалось – увы…
Поднял руку, предупреждая шумные возражения флотских.
– Понимаю, господа, что звучит сказанное весьма непривычно для ваших ушей, даже кощунственно, но… спрошу вас: сколько снарядов попадает во вражеские корабли во время морского боя? От всех выпущенных?
– Хорошо, если три-четыре процента, – ответил адмирал Южного моря, – в лучшем случае. Это все знают. Но вы это к чему ведете?
– К тому, что на одну сбитую воздушную цель уйдет такое же и даже большее количество боезапаса, хотя бы потому, что воздушный корабль передвигается в трех плоскостях, в отличие от морского корабля, который оперирует в двух. Командор Плотто, я точно знаю, что у вас есть опыт бомбометания при зенитном противодействии врага. Не поделитесь опытом?
Плотто с удивлением посмотрел на меня, потом на императора.
Император кивнул.
Плотто встал, недовольно пожевал губами. Но не отказался отвечать.
– Пока у врага только винтовочный калибр зенитных пулеметов на боевых кораблях и логистических судах, то все решается простым увеличением высоты бомбометания. Точность его от этого страдает, но и безопасность дирижабля повышается. Если противник увеличит калибр автоматического зенитного оружия, то нам ничего не останется, как уклоняться от зенитного огня. А это означает, что задачу по бомбардировке корабля мы не выполним… или потеряем дирижабль вместе с обученным экипажем. Увы, но в данный момент сложилась именно такая обстановка. Золотой век безнаказанности дирижаблей прошел, и я очень сожалею, что император Отоний Второй запретил нам бомбить столицу Соленых островов, хотя такая возможность была, ваше величество, – не удержался Плотто от выражения старой обиды и сел.
– Это все прекрасно, это все хорошо, – выступил моложавый контр-адмирал с роскошной черной бородой. – Зная вашу репутацию, барон, как инженера, думаю, что новая система под новый калибр будет то, что нам нужно, но… когда это еще будет? А у нас пока ситуация – ни войны, ни мира, и полыхнуть на море может каждое мгновение. Систему вы сделаете, я в этом уверен, а вот патронный завод поставить – дело долгое. А потом еще насытить этими патронами флот. Еще дольше по времени.
– Прямо сейчас я могу вам предложить две системы зенитного вооружения. Во-первых – чтобы вы совсем не остались безоружными – спаренные шести с половиной и одиннадцатимиллиметровые пулеметы «гочкиза» с коллиматорными прицелами на тумбовой установке. И счетверенную установку из пулеметов «Гоч-Лозе». Эту, правда, только в калибре шесть с половиной миллиметров.
Фотографии счетверенных «максимов», я думаю, в моем мире видели все. Очень они фотогеничны с девочками-зенитчицами.
– И это все? Имеющиеся зенитные орудия несовершенны и, как показал опыт войны, бесполезны. Впрочем, об этом уже говорилось. – Рыжий контр-адмирал огладил окладистую бороду и замолчал.
– Пока всё, – ответил я. – Не думайте, что этого мало. Я сам как-то раз попал под обстрел зенитных пулеметов островного винтовочного калибра с парохода. Над Щеттинпортом. Скажу вам, что это весьма неприятное ощущение. Но думаю, что скоро на смену тем системам, которые я могу предложить вам практически сейчас, придут системы калибра тринадцать и двадцать- двадцать пять миллиметров. Могу сделать автомат калибра тридцать семь миллиметров с обойменным заряжанием. Это возможно технически. Но вот что касается более крупных зенитных калибров, то тут, ваше превосходительство, вам и карты в руки. Есть у вас система единого управления огнем на корабле?
– Есть. ЦУАО. Механический вычислитель, – ответил за него адмирал Южного моря.
– Делайте такую же систему, только уже для зенитной обороны своих баз и кораблей. Тут пусть ваши специалисты поработают. У меня таких людей нет. Всего-то потребуется совместить в единую систему орудия, ПУАЗО и прожектора.
– Так сложно? – не выдержал и вставил реплику император, хотя с начала совещания он старался держать невозмутимое лицо олимпийского бога.
– Ваше императорское и королевское величество, осмелюсь заметить, что простая жизнь кончилась после первого же залпа Великой войны. И, к сожалению, навсегда. Нам тогда пришлось перевооружаться на ходу, и вы сами стояли во главе этого процесса на Восточном фронте. Теперь все вооружения будут сложные и дорогие. И с каждым годом сложней и дороже. Боюсь, что в послевоенный период начнется настоящая гонка вооружений, потому как Великая война по большому счету закончилась патом, хоть формально – нашей победой. Интересы сторон остались те же, что и были до войны. Конфликт, приведший к войне, не исчерпал себя. Его просто загнали под стол. Но такое положение временное. Пока агрессор снова не почувствует себя в силе.
– А если мы не потянем такие дорогие системы? – подал голос начальник ГАУ князь Урагфорт.
– Скупой платит дважды, ваше сиятельство, – ответил я, обернувшись к нему. – Сначала заплатите за простые и дешевые системы, а потом в ходе новой войны будете осваивать дорогие и сложные, только уже в режиме ошпаренной кошки, – понравилось вот мне это выражение Моласа, – потому что у врага эти системы уже будут. Вспомните историю с модернизацией системы островных пулеметов сначала концерном «Лозе», а потом уже нами – «Гочкизом», когда они не справились. Тут не только дело в том, что казна заплатила дважды. А в том, что драгоценное время ушло.
– Хорошо, Кобчик, мы вас услышали, – проронил император с некоторыми нотками раздражения. Но это не признак опалы, а, как я уже давно понял, признак наступающей общей усталости монарха. После контузии он потерял свою потрясающую когда-то работоспособность. – Закладывайте в смету перевооружения имеющихся кораблей предложенными пулеметами, и с вас, барон, смета на практические исследования зенитной артиллерии малых калибров.
Фу-у-у… По большому счету мне больше ничего от флотских и не надо. Только заказ на пулеметы. Всего не слопать в одно рыло. На мне еще танковая программа висит. И авиация. Но по ним совещания уже прошли.
– Итак, – подытожил совещание император. – Наверное, даже последнему дураку стало понятно, что прошедшая война не «последняя война на свете», как пишут восторженные щелкоперы, а всего лишь незаконченная война. Прерванная… Следующая война будет всего лишь ее продолжением. И если нам снова воевать одним против всего континента, то вряд ли мы ее выдюжим. Нам просто не хватит ресурсов. А посему делаем ставку на технический прогресс и уменьшение материалоемкости и прочих ресурсов. На механизацию производства и уменьшение ручного труда. И на расширение южных торговых путей. И самое главное, найдите мне наконец одноглазого экономиста. А то мне уже надоело слышать, что если посмотреть с одной стороны, то – то-то, а если с другой – то это…

На традиционном узком совещании «у постели императора» (кстати, на них и принимались реальные решения) от графского титула мне отвертеться не удалось. Насели с этим на меня сразу и Бисер, и Ремидий. Странные люди. Лучше бы денег подкинули. На новый мартен в Калуге необходимо где-то полмиллиона опять изыскивать. А Ремидия я на эту тему уже растряс и соваться к нему за финансированием, когда он уже вкладывается в мой нефтяной проект, как-то не с руки.
Однако император решил быть благодарным и хотел поощрить меня сразу за все, но я уперся. Слишком уж такая милость выбивалась из легенды о моей будущей столичной опале. К счастью, меня поддержал Молас, который так же принципиально отказался от аристократических титулов вообще.
Тогда Ремидий сказал свое веское слово:
– В Калуге ты уже мой наместник. Вот и быть тебе бургграфом Калуги-на-Вртаве. Согласно должности. – И усмехнулся так ехидненько в усы.
– То есть, отец, Калугу я получаю как бы в лен?
– Не как бы в лен, а в самый настоящий феод. Сын ты мне, в конце концов, или не сын?
– А я теперь, получается, весь из себя неблагодарный, – скривился Бисер и потянулся за коньяком.
– Можно деньгами, – улыбнулся я.
– Побойся ушедших богов. Ты и так уже миллионер, – подал недовольный голос Молас.
– Погоди, – перебил его император. – Сколько тебе надо?
– Где-то полтора – два миллиона серебряных кройцеров, – ответил я на голубом глазу. – И металлолом со всей страны.
Вы что, думали красивой бумажкой с гербом от меня отделаться?
– Ну ты наглец… – выдохнул император. – На что хоть тебе такие деньжищи?
– Вам рельсы нужны? Листовой металл нужен? Бронеходы нужны? Самолеты нужны? Порох бездымный нужен? Резина нужна? Тротил нужен? Провода электрические? – перечислил я первоочередные задачи калужской промышленности.
– Ты же рельсы уже катаешь, – утвердил Молас таким тоном, что как бы поймал меня на мошенничестве.
– Катаю, – согласился я с ним. – Где-то двести километров в год. Как думаешь, Саем, это много или мало? Тем более что все мои договоренности с покойным канцлером князем Лоефортом, надо думать, новое правительство просто похерит.
Чуть не сорвалось с языка «и император не поможет», но я вовремя его прикусил.
– Мало, – ответил за генерала император. – Сейчас все рельсы, что производятся в империи, уходят на Горно-Огемскую дорогу. Можно как-либо удешевить производство рельсов? Я тут из ветеранов войны собрался создать парочку-тройку строительно-железнодорожных батальонов. А то пленных скоро отдавать придется.
– Можно, государь, – кивнул я. – Отдайте мне в концессию Теванкульский угольный разрез на условиях раздела продукции. Сейчас он в государственной собственности. Тогда я смогу направить туда достаточное количество своей техники и резко удешевить производство угля. При этом все постоянные потребители останутся при своих объемах и привычных ценах. Я же увеличу добычу только для калужской металлургии.
Бисер немного подумал, почесал большим пальцем нижнюю губу и высказался:
– Хорошо, готовь указ по угольному разрезу. Я подпишу. Деньги тебе я найду, но не сразу. Сам понимаешь, какое сейчас положение в казне. Кстати, с тебя план-график строительства плавильных печей и рельсопрокатных станов и график финансирования на полтора миллиона. И плюс полмиллиона на твою авиацию получишь. Сразу. Работы эти ускорь. Дирижаблестроительную программу придется вполовину сократить – очень уж дорого. Да и нет в ней сейчас острой необходимости. Дирижаблей у нас достаточно для мирного времени.
Молас хмыкнул.
– Я понимал бы еще, Савва, когда ты бы себе дворец построил, а то живешь хуже купца второй гильдии, право слово…
– Не заработал я еще на дворец, – ответил я и вызвал гомерический хохот собеседников.
Не понял, что я такого смешного сказал?

9

И вот наконец-то прозвучали прощальные гудки сдвоенных паровозов, и мы с герцогом отбыли домой, как только в столице закончилось последнее совещание по воздушному флоту, которое провел бывший наследный принц уже в чине вице-маршала авиации. Без присутствия императора. Отпустил Бисер нас в свободное плавание, убедившись, что у Тона командующие эскадрами не забалуют.
Да, в воздушном флоте появились-таки свои генералы. Но чтобы не дразнить армию и морской флот, обозвали их маршалами. Остался только один адмирал неба, и то как императорская регалия. А так по-старому – чин воздушного флота на один ранг выше морского при одинаковом названии. Соответственно капитан-командор воздушного флота, или как чаще называли этот ранг – командор неба, стал равен генерал-майору (контр-адмиралу), а вот вице-маршал авиации – генерал-лейтенанту (вице-адмиралу), а маршал авиации – полному генералу или адмиралу. Для чего пришлось перетрясти всю Табель о рангах. Восприняли это по традиции нормально. Каждый император начинал с того, что перетряхивал эту Табель.
Появились у нас и сами генералы, но нелетающие. В их ведение отдали отдел первого квартирмейстера воздушного флота (второй квартирмейстер в авиации остался «небесным» чином – так, маленькая шпилька Моласу, пусть его «птенцы» летать учатся по-настоящему) и всю наземную инфраструктуру с «темной силой» техников. Пока в авиации генерал один – мной привлеченный граф Гримфорт. Но я уверен, что недолго нам осталось ждать их появления и в воздухоплавательных эскадрах. Командоры в чинах формально не повысились, но с удовольствием восприняли новость, что будут командовать настоящими генералами.
Принц Тон, простите, герцог Тон был своей карьерой удовлетворен. Формально он исполнял должность начальника главного штаба воздушного флота при адмирале неба, но фактически будет командовать всем воздушным флотом. Императору не разорваться.
При нашей личной встрече я не стал Тону напоминать о своем участии в его судьбе на переломе эпох, но по паре его оговорок понял, что он об этом откуда-то уже знает и мне за это благодарен (по крайней мере, ленточку Солдатского креста с гордостью носит в петлице). Выразилась его благодарность в молниеносном подписании подготовленных мною инструкций и приказов, в том числе по созданию оргштатной структуры авиационной эскадры с ее наземными производственными мощностями и учебными подразделениями. А также по развитию аэродромной и летно-подъемной воздушной почтовой службы императора, самолеты для которой заказаны мне еще императором Отонием Вторым.
Но самое главное, этот аристократ из аристократов не моргнув глазом подмахнул мне разрешение брать на летно-штурманскую учебу лиц из всех сословий всех народов империи при подходящем образовании и в соответствии с требованиями по состоянию здоровья. И с первым летным чином давать им личное дворянство. А это уже существенный прорыв в сословном обществе. Авиация стала в перспективе мощным социальным лифтом для грамотных и упорных простолюдинов. Я сам им образец для подражания, как можно в империи взлетать из грязи в князи. Воздухоплавание таких социальных лифтов не предусматривало из-за царящих в нем старых флотских традиций.
Ну и новую форму император нам утвердил, как без этого? Теперь мы не в черном сукне, как моряки, а в темно-синем. Петлицы у всех голубые. Отличаемся только кантами на брюках, обшлагах, петлицах и пилотках. Летно-подъемный состав – голубые, техники – черные, служба первого квартирмейстера – светло-зеленые. Аэродромное обслуживание и зенитчики – красные. И наши авиационные генералы носят голубые лампасы, но отвороты и подкладка на шинелях остались красными.
Летно-подъемный состав авиации получил к тому же особую эмблему в виде крылатого пропеллера, для воздухоплавателей в качестве нее утвердили крылатую бомбу. На фуражку выше кокарды. И маленькие – в петлички.
«Темная сила» наземных служб традиционно обошлась скрещенным молотком с разводным ключом.
Остальные обошлись без эмблем – кантов хватило.
Сам я официально стал командующим авиаэскадрой и имперским инспектором авиации. Остальные четыре командора неба так и остались командующими воздухоплавательными эскадрами по сторонам света.
Недовольными остались только флотские, которые вполне справедливо требуют себе отдельной, только им подчиненной авиации, напирая на специфические задачи флота. Что ж, в будущем придется на это пойти, но только после того, как я гидросамолеты на крыло поставлю. А флот обеспечит хотя бы примитивные гидрокрейсеры с кран-балками и паровыми катапультами.
Так что дел у меня в авиации – начать да кончить. Хорошо, что штрафного гвардейского графа я сразу протолкнул на переаттестацию в генерал-майоры авиации и провел его назначение начальником штаба своей эскадры. Так что с собою его везу, благо он оказался легким на подъем и багажа имел всего десять мест. Семья его попозже подтянется, когда ему будет куда ее селить.
К себе в штаб граф умудрился сразу завербовать дюжину толковых офицеров из не замаранных в мятеже гвардейских интендантов. Складское хозяйство планируется большое и разветвленное. Они у меня и на авиазавод еще попашут.
Даже форму новую пошить всем успели, пока мы с герцогом в столице время в ступе толкли.
Весна тут в Химери уже в свои права вступает, капель с крыш, а у нас в Реции, наверное, уже жарко. Цветет все и пахнет. Как там в Калуге идет без меня программа озеленения? Заявил я, что «тут будет город-сад». Надо соответствовать. Тем более что я там уже не просто наместник, а целый бургграф.
Дорога прошла больше в светском трепе, нежели в делах. Бумаги всевозможные мы в «столичном сидении» приготовили.
А дома, едва на перрон вступил, меня как обухом по затылку огорошили: у нас первая в мире авиакатастрофа с человеческими жертвами. Погибли летчик из первых «мичманцов» и инженер-конструктор первого гидроплана. Обоих похоронили с почетом в Калуге не на степном кладбище, а на главной аллее у строящегося музея.
Причину катастрофы уже выяснили: при крене свыше семидесяти пяти градусов факел срывается с форсунок и паровой мотор глохнет. А планер не обеспечил того, что следует из его названия – нормального планирования. Вывод: без двигателя внутреннего сгорания высший пилотаж нам пока невозможен. Никаких «мертвых петель» и «иммельманов», максимум боевой разворот. Увы…
Ремидий, как про это узнал, стал серым.
– И много ты, Савва, собираешься мне народу угробить своими аэропланами?
– Надеюсь, отец, что жертв среди наших летчиков будет меньше, чем в моем мире. Все же я не на пустом месте аппараты ваяю, а стою на плечах гигантов моего мира и тупиковые решения, ведущие к авариям, заранее знаю хотя бы в первом приближении в плане общей эрудиции. Большинство их. Но совсем без жертв не обойдется. Авиатор – это не просто воздушный извозчик, это профессия героическая даже в мирное время.
– Значит, пусть эта аллея так и называется – «Аллея героев неба», – сказал герцог, когда дюжие его драбанты укладывали на могиле венок от его имени. – И памятник им здесь поставь. Красивый.
Вот ведь пиарщик стихийный… Уважаю.
Время в пути до столицы герцогства пришлось посвятить железной дороге.
Кроме ожидаемого Вахрумки (с которым я хотел приватно обсудить их весьма странные отношения с Бисером), в салон-вагон заявился, назначенный ко мне в Калугу начальником местного ВОСО, старый знакомый со смешной фамилией Мойса, мелкий живчик с лисьей мордочкой с узловой станции Восточного фронта. Однако уже подполковник. И пришлось плотно общаться с ним по вопросам железнодорожного хозяйства, строительства новой дороги в горы и подготовки вагонного и паровозного парка по обеспечению обмена пленными. Тот еще геморрой предстоит, но Мойса брал весь его на себя. Полковником хочет быть. Похвальное желание при соответствующем трудолюбии.
Чую, грозит нам с герцогом вторая часть заседательного процесса, только уже на местном уровне. Даже с авиаторами и авиастроителями я назначил совещания во Втуце. Потом. Калуга меня месяц точно не увидит. Пусть сами катаются по рельсам в столицу. Шестьдесят километров не так уж и далеко, а я хотя бы ночи буду проводить с семьей. Соскучился.
Ремидий всем дал три дня отдыха. После чего должны были предстать пред его очами во дворце.
Вахрумку я забрал гостевать к себе, а то знаю я его – забьется в самую дешевую гостиницу в городе, стыдись потом за него.
Инженер-полковника Вахрумке все же присвоили. Ремидий ему об этом рескрипт от императора сам привез.
А вот с Имперским крестом инженера в очередной раз император прокатил. Ну что ты тут будешь делать? Это их игры, не мои.

Дома мои женщины незаслуженно окружили меня заботой и лаской. Все же я изменщик коварный для них оказался. В ответ я завалил их столичными подарками, как то обычно и делают мужья при изменах. Женщины в аналогичной ситуации стараются рогатых мужей лучше кормить. Вкуснее и разнообразнее.
Юного Тортфорта приняли в доме хорошо – он же ни в чем не виноват. Хотя мне пришлось пережить немало неловких минут, пока я объяснял своим женщинам, как и почему у меня вдруг образовался сын на стороне. И почему я не буду объявлять его Кобчиком, а оставляю Тортфортом. Но расти и воспитываться они с Митей будут вместе как братья.
По дому бегало и орало с восторгом уже трое пацанят – двух годов, трех годов и пяти лет. Счастье, однако, отцовское.
Да и Зверзз не отстает. У него жена на сносях – ходит уточкой, живот в лапочках держит.

Совещательный месяц прошел, как и ожидалось, напряженно, но радостно – дома все же. Дома и стены помогают.
Под новый мартен в Калуге уже размечают фундамент. На полста тонн разовой плавки будет гигант. Сто тонн стальных сплавов в сутки! А новый рельсопрокатный стан под него заказали еще в Химери.
Не забыть приказать огородить площадку для сбора и складирования металлолома – мартен его хорошо потребляет, да и дешевле он хорошего чугуна. К тому же после войны металлолома образовалось много. Еще одна компания в моем промышленном конгломерате намечается – «Калугавторчермет». С отделениями по всей империи. Хорошо товарняки на железке у меня свои. И пленные есть, кто готов работать расконвоированно. И, соответственно, немного заработать перед отъездом домой. Грустно возвращаться с пустыми карманами, хотя и такие в лагерях есть. Их выбор самостоятельный, принципиальный. Никто не заставляет сидеть на одной баланде без приварка из лагерной лавки с ништяками. Да и должен же кто-то выгребные ямы очищать. Тысячи людей в лагерях ежедневно гадят.
Отправил новую администрацию на Теванкульский угольный разрез одновременно с императорским рескриптом, что тот переходит под мое управление. Инвентаризация. Расчет потребных инвестиций, машин, механизмов и рабочей силы. Обучение рабочих. Расчет получения в будущем объемов угля по разделу продукции: что империи, что на свои потребности, что на продажу. И расчет насколько удешевляется для меня при этом – тонна готовой стали. Учитывая короткое транспортное плечо и дешевые водные перевозки. Ну, по сравнению с железной дорогой, опять же учитывая, что транспортная компания на железке у меня тоже своя.
Новые самоходные баржи в Калуге стали строить углевозами. По крайней мере, четыре штуки точно. Ударным методом в кратчайшие сроки.
На строительстве железной дороги у Вахрумки все в порядке – только рельсы давай. Шпалы возят ему с огемских лесов в достаточном количестве по императорскому приказу. Пропитка местная, практически дармовая – с озер нефтяных отходов. Креазот угольный намного дороже выходит.
Первым делом инженер довершил за меня двупутку от Калуги до Втуца вместе с запланированными пригородными станциями через пять-семь километров на местах будущих «дачных поселков». Земля там моментом резко подорожала. Но вкусные участки были заранее выкуплены Альтой. Пока тут в империи никакого запрета на инсайдерскую информацию нет.
Совместно с Болинтером они представили проект пригородного экономичного поезда на тяге нефтяного двигателя внутреннего сгорания – полудизеля. Я посмотрел и еще удешевил разработку: вагоны нарисовал им, как в подмосковной электричке времен Хрущева – с деревянными сиденьями удобного профиля из реек. В такой вагон больше влезает пассажиров, да и сидячих мест получается больше. Автоматических дверей конечно же не будет – ввиду отсутствия самого электричества на железной дороге. Вон англичане на Земле как-то без автоматических дверей в вагонах до сих пор живут, и ничего. Не жужжат.
Болинтер обещает дать скорость такого пригородного поезда в сорок километров в час. Со всеми остановками весь путь встанет чуть больше двух часов. Обещал ему назвать такой поезд «болитеровозом», если локомотив к нему сделает быстро.
– Все пригородные вагоны строить из дерева на трех осях, – закончил я это совещание. – Вся сталь еще долго будет уходить только на рельсы. Так-то вот, господа инженеры. Я вами доволен. Думаю, герцог будет также доволен.
Второй успех Вахрумки – дотянул он таки рельсы до нефтяных полей на западе Реции. Разгрузив, таким образом, западную однопутку до Втуца от транзита керосина.
Встал вопрос о железнодорожных цистернах, потому как герцог запретил на керосиновые бочки сводить светлый дуб в герцогстве. Пришлось мне патентовать большой вагон на четырех осях с тремя изолированными цистернами – одну большую пока не тянем. Вот будет новый прокатный стан листовой – получится. А пока на привозном котловом железе ваяем. Разве что не клёпкой, а сваркой. Плюс такой конструкции в том, что разом можно возить три разных нефтепродукта: керосин, бензин и масла, к примеру. Или гайзоль. Просто красить емкости в разные цвета, чтобы не путался народ.
Заодно запатентовал стальную бочку с железной пробкой и штампованными ребрами жесткости. На 200 и на 100 литров. В довесок квадратную 20-литровую канистру с утопленной ручкой на минеральные масла.
«Кобчик-патент» везде выштамповано зримо. А то забывать меня стали. Но тут резко вспомнили, и лицензионные отчисления потекли рекой. Оказалось, такие емкости много где нужны. Не только мне. Первые канистры и бочки на аэродром потекли из империи, у меня руки не доходили.
Тракторный завод отнял много времени, почти как авиаторы. Колесный трактор на полудизеле и железных колесах был готов, но в серию я его не пускал пока по договоренности с императором. Через пару лет, когда пленные по домам разъедутся, а город начнет высасывать людские ресурсы из деревни, тогда и запустим конвейер. А пока только по заказу.
Когда рассказал герцогу о целине, то получил в лоб.
– Идиотизмом не занимайся и не ломай традиционное отгонное животноводство в Реции. Хлеб нам и так дадут за керосин, а баранину где брать будем? Дешевую баранину, – уточнил Ремидий.
Так что трактор сельхозназначения так и останется маленький, слабосильный и колесный. Чтобы мог нормально маневрировать на небольших горных полях. И не мог пахать степную целину. А большие гусеничные трактора отдать платформами на завод дорожных машин во Втуце на спецтехнику – на нее также ожидается послевоенный спрос. Бульдозеры, экскаваторы, карьерные тягачи самосвальных тележек, трелёвочники – эти уже и на севере в лесных краях распробовали. Только давай.
Что остается на тракторном? Танки!
Первое задание – построить большие «ромбики» с пушечными спонсонами для императорских парадов в Химери на резинометаллических гусеницах, чтобы брусчатку с проспекта не выворачивали, получил от генштаба – Аршфорт продавил. Условное наименование проекта – «Железный капут». Никакой сварки, никакой брони – клепать их «на показуху» из котельного железа, как паровозы. Внешние поверхности для загадочности обработать пескоструйкой: пусть враги гадают, что это? И для чего? И что дает практически? Пушки 37 миллиметров – две штуки. Короткие. Пулеметы «Лозе» – три-четыре штуки. Военного значения «ромбики» иметь не будут. Их задача – показывать «мощь империи» на парадах, как сталинские пятибашенные монстры Т-35. И пустить техническую мысль врагов по тупиковому пути развития бронетехники. Пусть копируют…
Ну, и Аршфорту на учениях поиграться… Щеки раздувать.
А самим спокойно, без спешки развивать классическую схему танкостроения на базе удачных пулеметных танкеток. Чтобы можно было только башню поменять и получить полноценный танк. А для того необходима нормальная танковая пушка. Примерно 50–57 миллиметров. Больше пока не нужно. Большие калибры у безбашенных САУ.
Флот отдавал нам массу мелкокалиберной артиллерии, снимаемой с кораблей, и соответственно, Щолич должен будет на калужском полигоне отстрелять полную линейку калибров по полной линейке толщины брони под разными углами. Большой практический задел на будущее. Тут и танковые пушки, и противотанковые орудия (о которых пока молчок – страшный секрет империи). И все виды возможных снарядов. А это опять стройка. Не столько новая директриса для стрельб – что там за расстояния-то выстрела у противотанкового орудия? Сколько новые склады да ангары.
Всё?
Ага, все… Еще полигон для отработки бомбометания с самолетов и дирижаблей – разработка новых бомб на носу. Старые снаряды со складов длительного хранения выгребли почти все давно – в войну в авиабомбы переделали и практически истратили. Ну и расчеты новых взрывчаток для них. Бомба не снаряд – предельных нагрузок в стволе при выстреле у нее нет. Так что взрывчатка в них пойдет та, что дешевле, но длительного хранения – аммонал, аматол и прочие извращения. Шимоза больно много дефицитного олова требует, хотя сама пикринка недорога. Но нестойкая эта взрывчатка. Опасная, в конце концов, для своих же.
Труда Щоличу впереди предстоит вложить… за гланды. А кто сказал, что полковничьи погоны легко достаются?
Остались одни авиаторы. На сладкое. И можно планировать отпуск в поместье. Проведать, как там мой конезавод поживает.
Авиастроители мои выглядели на совещании бледно. Вину свою чуяли. Ладно бы только деньги и ресурсы впустую растратили, так еще и людей угробили на мертворожденном проекте. Вместо того чтобы поставить уже летающий образец на поплавки, стали строить летающую лодку. А там все по-другому: другие расчеты центровки планера, другая площадь крыла потребна, несколько другой профиль его, киль увеличенный требуется. Да и двигатель тяжелый с баками для топлива и воды пришлось поднять выше корпуса в крыльевую коробку, что нарушило всю центровку самолета. А расчетов заранее не сделали. Все на глазок, как привыкли.
А все потому, что появилось неистребимое желание «быть не хуже Кобчика». Да флаг им в руки и барабан на шею, но почему за счет Кобчика? Вот это мне непонятно.
Еще растеклись господа офицеры и инженеры на создание вполне удачного речного глиссера с воздушным винтом. Все же морские корни «мичманцов» не отпускают. Хороший глиссер – почти сорок узлов выдает на мерной миле при спокойной воде. Но зачем он нам? Контрабандистов ловить в дельте Данубия? Машинка плоскодонная, с реданом, никакой мореходности не имеет. Да и грузоподъемность этого аэрокатера даже меньше, чем у самолета. А керосина жрет больше.
В результате была подзапущена основная программа строительства почтовых «кобчиков», рабочих уже машинок, которые так понравились покойному императору. Неинтересно им, видите ли, копировать уже сделанное. Творческие личности, мать их за ногу да об забор.
Хорошо хоть задел двигателей имеется. И стендовые расчеты по их ресурсу.
Из хорошего – сваяли новые повышенной производительности по теплоотдаче прямоточные радиаторы с меньшим лобовым сопротивлением, благодаря изменению конфигурации водоотводных трубок и утоньшению радиаторной ленты. И что совсем торт – вес уменьшили.
Оставил всех, кроме двигателистов, без премии. Ибо не фига работать по неутвержденным проектам за чужой счет. Остался бы тот горе-конструктор летающей лодки живым, стряс бы с него всю стоимость потраченных материалов и работ.
Сделал для себя пометку о необходимости переманить к себе парочку толковых молодых математиков. Расчетчиками.
А пока все силы кидаем на строительство тридцати уже апробированных моделей самолетов. Ибо лучшее – враг хорошего. Сроки-то мне никто не увеличивал. Два десятка императору на авиапочту и десяток с двойным управлением – в летную школу. Благо остальные «мичманцы», то бишь «небесные» лейтенанты, времени не теряли и сами обучили восемь вполне приличных летчиков для полетов «блинчиком». Все равно нам паровое двигло для высшего пилотажа возможностей не дает.
Пора набирать курсантов в летную школу, а то из-за революций и контрреволюций и так много времени потеряно.
А с гидросамолетом – обломились флотские. Летающую лодку на паровой тяге не потянем чисто конструктивно. Слишком высоко задирается центр тяжести. Так что пока только поплавки на уже летающую модель. И ничего другого. Будет двигатель внутреннего сгорания – будет и летающая лодка, и бензобаки в крыльях.
Мечтать о большем можно, но только в пределах имеющихся ресурсов и технологий. Тем более что Помахас в очередной раз порадовал меня новым водостойким лаком для пропитки перкаля на базе хитрых нефтепродуктов.
И еще он получил из нефти парафин. Придется ставить свечной заводик – мечту отца Федора. Еще один товар широкого потребления. Основные капиталы, как я уже понял, складываются с копеечных товаров при достаточном тираже. А рецких кузнецов и медников надо вовремя сориентировать на производство красивых подсвечников.
Всё в дом, всё в дом…
Заставлю я все же герцога новый орден для таких трудяг, как Помахас, учредить. Трудового рецкого знамени. Шутка.

К маю в продажу во Втуце поступила на двух языках – имперском и рецком – выпущенная концерном «Гочкиз» книга имперского рыцаря, генерала кавалерии Бьеркфорта «Ледяной рейд» и моментально стала бестселлером. Пришлось допечатывать тираж два раза за лето. Проект из идеологического быстро превратился во вполне коммерческий, принеся мне неплохую прибыль. Попутно обогатив самого Бьеркфорта. У того по нашему договору гонорар потиражный.
Для широкой публики это были первые мемуары о Великой войне. Да и слог у Бьеркфорта оказался легким для чтения, понятным невоенной публике. И тяжелые воспоминания он в книге не опускал. В том числе и о моих «подвигах» как чрезвычайного комиссара – Кровавого Кобчика, и о «кровавой тризне» рецких штурмовиков. Писал как есть. Всю правду о войне. Со своей колокольни, конечно. В том числе как приходилось ему бросать павших бойцов в куявских снегах без достойного погребения, потому как царцы висели на холке, не отрываясь, превосходящими силами, и спасение было только в постоянном движении. «За такие потери личного состава меня следовало отдать под суд, а мне повесили на шею крест имперского рыцаря» – закончил он свой труд горькой фразой. Редко кто из генералов решится на такое признание. Тем более после победы, а не поражения. Зимнее наступление царцам он своим стратегическим «ледяным рейдом» все же сорвал. И на Западном фронте войну выиграл. Совместно с Аршфортом.
Царцы прислали письмо с просьбой выпустить эту книгу у них, в переводе. Предисловие к ней уже написал сам генерал Куявски, в котором всячески превозносил полководческий талант нашего «неудержимого кирасира». А что делать? На Земле у англичан самым талантливым полководцем Гитлера признается фельдмаршал Роммель. Именно потому, что он гонял лайми по пустыне, как хотел, несмотря на превосходство англичан в технике и личном составе. Не говоря уже о снабжении. Чем царцы хуже мелкобритов? Победить их мог только великий полководец. Военный гений. Не иначе.
Могу побиться об заклад, что это не последняя просьба о переводе «Ледяного рейда» на другие языки. Бьеркфорта явно ожидает мировая слава. А его «ледяной рейд» будут изучать во всех военных академиях.
Пресс-конференция автора прошла во Втуце с аншлагом газетчиков со всей империи, что только подогрело интерес публики к удетскому графу. Посыпались требования к генералу описать свои похождения и на Западном фронте.
Даже пленные перед отправкой домой на свои невеликие заработки покупали экземпляр этой книги и увозили на родину.
Пришлось выпустить почтовую открытку с фотографией Бьеркфорта при всех орденах и регалиях, как артиста, право слово, и с успехом продавать в газетных киосках на железной дороге.
Но у каждой медали две стороны. Выход этих мемуаров расплодил завистников Бьеркфорта. И первым из них, как ни странно, стал генерал-фельдмаршал Аршфорт, будто мало тому было почти официального титула «победителя в Великой войне».
Аршфорт даже на меня стал посматривать косо за то, что я издал эту книгу. Меня это очень удивило. «Темна вода во облацех». А душа чужая – потемки.
Боюсь, пока у руля армии стоит фельдмаршал, Бьеркфорту выше командующего корпусом не подняться.

И еще этой весной удалось вывезти всю семью в степь, за полигон. Полюбоваться краткосрочным цветением диких мелких «жарких» тюльпанов, покрывавших все пространство до горизонта.
В этом мероприятии к нам присоединился и Щолич со своей вдовушкой, которая никак не желает связывать себя с ним узами брака. Так и живет с ним в блуде. Щолич с этим, похоже, смирился.
Трое суток днями бродили среди цветов без конца и края. А по вечерам вели у костра неспешные разговоры. Шашлыки жарили из свежего мяса ягнят. Шурпу варили. Пили легкое красное вино. Байки травили забавные.
По ночам любовались огромными цветными звездами на черном степном небе.
Для меня – три дня счастья. Три дня, ради которых стоит жить.
Уехали домой до того, как тюльпаны стали вянуть. Не стоило портить себе настроение. Тем более детям. А так получили эстетический заряд на весь год.

На полигоне у Щолича работала уже целая группа инженеров, присланная мне князем Урагфортом, превращающая морские противоминные 37- и 47-миллиметровые пушки в ПТО под видом легких горных пушек, в том числе и разборные, вьючные. От меня они получили только желаемые тактико-технические характеристики и идею раздвижного лафета с большими углами горизонтального наведения.
С бронебойными снарядами было проще – морская минная артиллерия и так стреляла по миноносцам закаленными болванками. Подкалиберную «катушку» я пока попридержал. Не ко времени еще она.
Попутно из котельного железа склепали первый ромбик по земным британским лекалам. Семь метров длины и два с половиной ширины. Двигатель из первых авиационных – тут вес некритичен. Максимальная скорость около двенадцати километров в час. И то по хорошему шоссе. Два спаренных пулемета «Гоч-Лозе» вперед и по одному на каждый борт за пушками в спонсонах. Пушки поставил 37-миллиметровые специально для зарубежных копировщиков. Как бы противопулеметные.
Данный шушпанцер в отличие от остальной бронетехники пойдет в столичную гвардию под треск рекламной кампании «прорывателя окопного тупика». Основная его задача – пугать военных атташе на парадах, демонстрируя «мощь империи».
Но Аршфорт был доволен. По его мнению, такой «пехотный» танк и не должен в атаке отрываться от сопровождающей его пехоты. Его задача – прикрывать ее броней и давить своей массой перед ней проволочные заграждения. Всё же маршалы всегда готовятся только к прошедшей войне. Особенно маршалы-победители.
Но пока этот ромбик, точнее его натурный макет, стоял недвижимо на заводском дворе, а по полигону катался его аналог без обвеса брони – проверяли на отказ различные движители и их подвеску. Сам танк представлял собой скелет опор, к которым будут приклепываться изображающие броню листы котельного железа. А так пока все кишки наружу.
Аршфорт как увидел этот «скелетный танк» на полигоне, так ругался полдня. Уж больно уродливо это выглядело в натуре. Еле успокоил его, показав эскизы и чертежи. И заводской натурный макет.
– Ладно, убедил, – сказал отматерившийся генерал-фельдмаршал, – но пушки в спонсоны поставь мне нормальные, чтобы такая картечью уж стрельнула так стрельнула вдоль траншеи.
После долгого спора сошлись на 57-миллиметровой – большего калибра отдачи не выдержит плечо наводчика, даже с пушки, укрепленной в бронированной маске танка. Никуда не деться от изначально заложенной прочности в проект. У британцев в Первую мировую точно такой же калибр стоял в спонсонах. И ничё… даже воевали.
Утвердил мне Аршфорт чертову дюжину таких ромбиков в гвардию. Двенадцать штук – гонять по парадам и один в резерв. Я боялся больше всего, что фельдмаршал возжелает странного, типа того же пятибашенного Т-35. Но пронесло.
Втайне же, как от врагов, так и от своих, я готовил основную боевую машину под кодовым названием «кавалерийский танк» – скоростную машину классической компоновки, которая не отставала бы от лошадей в рейдах. А в бою усиливала бы конников огнем и гусеницами. Под задуманные Бьеркфортом конно-механизированные группы, запускаемые в глубокую операцию после прорыва вражеского фронта.
Одна пушка 47-миллиметровая и один спаренный танковый пулемет на базе ручного «гочкиза» в башне. Экипаж три человека. Опыт Второй мировой войны на Земле показал, что пока нет нормальной противотанковой артиллерии, то и преждевременно лепить танки с противоснарядным бронированием.
Дефорсированная, отработанная в производстве авиационная паровая машина нам обеспечивала скорость 32 километра в час. Наряду с нормальной проходимостью по бездорожью. Хотя, как показал опыт Второй мировой, блицкриг делается исключительно по дорогам. И гонять танки по бездорожью – эксцесс.
Вид у этого танчика был – подросшая и потолстевшая пулеметная танкетка конца местной Великой войны. На Аршфорта он впечатления не произвел, зато слюной захлебывался Бьеркфорт. Этот легкий танк снова возвращал кавалерию в ударный род войск. Учитывая, что самоходные наши гаубицы при своих четырех дюймах калибра ствола ход имеют практически такой же.
Танкистов ударными темпами готовили в унтерской школе на полигоне Щолича. Пока только для Вальда. Преподавателями выступили офицеры-фронтовики из Рецкой «железной» бригады.
Из лучших унтеров будут в перспективе готовить офицеров-танкистов ротного уровня. Огемская армия уже проявила свою заинтересованность в подобных кадрах.
Я начинаю сбиваться со счета: сколько же там на самом деле унтерских школ наплодил Щолич. Явно аппетит у него пришел во время еды, и он уже возжелал стать генералом. Учитывая, что в учебных частях все должности на чин выше, чем в армии, мечтать ему о «полосатых штанах» не вредно.
Обломится.
Не всё сразу.
Но вот не отнять того, что полигон за год превратился в приличный такой городок, в котором все есть и который может существовать автономно.
Щоличем были учтены все недостатки огемского полигона, где мы с ним служили.
В первую очередь – логистика. Тут не только подведена нормального размера железная колея, приличное, хотя и грунтовое шоссе с правильными кюветами, еще и декавилька на конной тяге брошена в сторону аэродрома, практически к конечному кругу городской конки. Персонал полигона с удобством добирается до центра Калуги-на-Вртаве всего с одной пересадкой. А не с оказией, как раньше.
При желании можно соединить городскую конку с полигонной, но, как заявил Щолич, – это преждевременно. На пересадке какой-никакой контроль имеется – пост стоит. Документы проверяются. Билетов для посторонних не продают, а своим проезд от аэродрома до полигона бесплатный. По удостоверению.
Почта работает. Даже с телефонным узлом связи с городом по типу межгорода с полным учетом, кто, когда и кому звонил. Контрразведка у нас в Реции плебейская, по сути, потому и работает нормально.
Банно-прачечный комбинат с вольнонаемным женским персоналом. Подсобное хозяйство с огородами и свинофермой. Баранов у пастухов напрямую закупают. К тому продовольствию, что военное ведомство выделяет, хороший приварок. Муку город поставляет – паровую мельницу в Калуге уже запустили.
Жилой городок приличный – отдельно казармы, отдельно дома преподавательского состава, гаштеты также раздельные. Водопровод и канализация септиками. Две водонапорные башни с болинтеровскими насосами – одна от реки питается, другая от артезианской скважины. Я, когда это инспектировал, только спросил:
– Где трубы брал?
Щолич только глаза закатил.
– Не спрашивай. Мутные схемы и особые договоренности с военным ведомством империи, – сознался майор. – Впрочем, там же, где и эмалированные чугунные вокзальные унитазы для казарм.
По его лицу ясно читалось, что еще тот геморрой был.
Я и не стал спрашивать. В каждом хозяйстве свои скелеты в шкафу, которые на свет лучше не вытряхивать. Главное, что всё для дела, а не тупой личной наживы. Хотя… если и приворовывает Щолич, то в меру, и из имперского бюджета. Пусть у столичных интендантов об этом голова болит. Я свои комиссарские чрезвычайные полномочия сдал, уезжая из столицы.
Все, что могу теперь, – всего лишь напрямую настучать императору, пользуясь статусом его флигель-адъютанта.

Честно сознаюсь, если бы не бывший мятежный граф, то своего основного предназначения – быть командующим авиацией я бы не вытянул. Не хватило бы мне ни опыта, ни связей. Горизонтальных связей, имею в виду. За пределами Реции. А так мое руководство свелось к намёткам основных реперных точек перспективного планирования. Все остальное легло на плечи первого авиационного генерала. И он все вытянул и построил.
И школу пилотов.
И школу техников, прибористов и самолетных оружейников.
И школу унтеров аэродромного обеспечения.
И сами эти службы.
Снабжение всех и всем.
И ангары.
И аэродромные мастерские, те, которые не завод.
Даже помещение для императорской авиапочты «на вырост» построил бывший мятежный граф.
И вообще весь аэродром, включая причальную мачту дирижаблей и вполне приличный аэровокзал с рестораном на втором этаже со стеклянной стеной. Также «на вырост» городу.
Ресторан этот, кстати, стал пользоваться у горожан популярностью и безотносительно к воздушному транспорту. Однако быстро стало модно кормить своих дам с видом на взлетающие и садящиеся на поле паролёты. Конечно, среди тех, кто мог позволить себе такие траты, ибо недешевое вышло заведение. К тому же там за соседним столиком можно было увидеть самих авиаторов, которым временами надоедала своя столовка, и как бы приобщиться к зримому прогрессу.
Мои инженеры с Калужского авиазавода, как громко стали называться бывшие мои кустарные мастерские (а что, тридцать самолетов для этого времени не просто приличная – огромная серия), – так вот, мои авиаинженеры придумали стапельный метод сборки «этажерок» из взаимозаменяемых деталей.
В конструкцию «Кобчика-авизо» они внесли лыжу против капотирования (была такая авария, к счастью без жертв), слегка уменьшили колеса посадочной тележки, укоротили винт и изменили его кривизну, заново пересчитав – всё же изгибы винта для дирижаблей несколько другие должны быть, чем для самолетов. Серьезно подошли. Не меняя саму конструкцию, по мелочи там-сям, а модель получилась даже симпатичнее, чем была у меня. А еще великий Коккинаки сказал, что красивые самолеты лучше летают. Ибо что такое красота? Всего лишь явленная нам в ощущениях целесообразность.
Растут люди профессионально, что меня очень радует. Потому как один я тут ничего не сделаю без них.
Одному из «мичманцов» влетело в голову, что крыло – это тот же парус, только поставленный горизонтально, и выписал к нам старого отставного инженер-полковника по адмиралтейству барона Рокофорта, который всю жизнь посвятил парусному вооружению военных кораблей, а в отставке рассчитывал паруса призовых яхт и шхун. У него даже прозвище было на флоте – «выжиматель ветра».
Полковник носил седые бакенбарды при бритом подбородке, сверкал загорелой лысиной, имел протодиаконский бас и умел виртуозно материться местными «петровскими» загибами. Интеллигентнейший человек, член-корреспондент Имперской академии наук, между прочим.
И весь мой вклад в аэродинамику сфокусировался на термине «подъемная сила». Рокофорт стал неудержим. Постоянно зависал в неудобных местах и все что-то считал. Потом измерял рулеткой паролет и снова считал.
Единственное, чего он совсем не умел делать, так это преподавать. Ну не дано было это ему, так что мне не удалось приспособить его в качестве учителя математики в летной школе и таким образом легализовать его жалованье от имперского бюджета. Обходились пока разовыми выплатами от авиазавода на конкретные работы. Но держал я в уме этого «выжимателя ветра» в качестве первого претендента на научного сотрудника местного ЦАГИ, который тут когда-нибудь откроется.
Польза от этого ходячего архаизма прошлой эпохи парусного флота уже была в расчете разной кривизны верхнего и нижнего крыла «авизо» и некоторого сдвижения вперед верхнего крыла относительно нижнего. Биплан стал устойчивей в полете.
– Ваше сиятельство, – как-то отловил меня Рокофорт в аэровокзальном ресторане, – вы только сразу мне скажите, если я не прав.
В ответ я пригласил старика за столик и налил ему вина в бокал.
– Слушаю вас, дорогой барон.
– Я, наверное, выжил из ума на старости лет, но по моим расчетам получается, что в воздухе везде есть опора для крыла. И не обязательно делать коробку из двух крыльев, хватит и одного. По моим расчетам выходит, что воздух сжимается, не только упираясь в парус, но и под воздействием жесткого крыла, которое само на него давит.
Мне пришлось челюсть на лету подхватывать, чтобы не ударить ею об столешницу. Вот так вот, прямо Блерио и Нестеров с Жуковским в одном флаконе.
– Да что вы говорите? – сделал я удивленное лицо.
– Ваше сиятельство, вы позволите мне об этом сделать доклад в академии наук?
– Нет.
– Но как же так? – Старик огорчился, как ребенок.
– Вы, дорогой барон, сделаете этот доклад во Втуце, в нашем Рецком политехническом обществе. И только потом, после того как ваш труд опубликуют в научном альманахе означенного общества и вас примут в его члены, вам будет позволено сделать такой же доклад в Химери, в Имперской академии наук, потому как Реция имеет приоритет на все, что делается на ее территории. И только после того, как вы себе пошьете авиационный мундир. Я призываю вас в авиацию, в ее инженерную службу. Нестроевую, естественно. Что вам для этого нужно? Чтобы вы продолжили свои изыскания на постоянной основе.
Старик вздохнул.
– Мне будет позволено носить на вашем мундире свои ордена?
– Безусловно, – сразу ответил я.
А старикан-то, оказывается, тщеславен. Это хорошо.
– Парочка молодых математиков, чтобы помогли мне с расчетами, – вздохнул полковник. – Очень много придется обсчитывать, ваше сиятельство, а я уже не так быстр мозгами. И…
Я поспешил его успокоить:
– Если вы беспокоитесь о флотской пенсии, то она, как и право ношения флотского мундира, останется с вами. Вне службы можете носить любимую вами морскую форму. А теперь, после того как мы пришли с вами к обоюдному соглашению, я приглашаю вас разделись со мной обед.
– Ваше сиятельство, – заявил этот архаизм после того, как повязал под горлом салфетку, – а почему на такой хорошей реке у вас в городе нет яхт-клуба?
«Мичманцу» за привлечение столь перспективного кадра в авиацию я выписал денежную премию. Не слишком большую, но и не маленькую. Хватило летунам на отвязанный загул в лучшем борделе города.

Неожиданно прилетел Плотто со своим дирижаблем. Как специально подгадал, когда я был в Калуге.
В этот раз он не стал от меня прятаться и обиженку больше не грыз. Основной его задачей в этот прилет была аэрофотосъемка будущих трасс императорской авиапочты и подбор удобных мест для промежуточных аэродромов.
Вот так вот. Не все на меня император взвалил, но поторапливает ненавязчиво. А заодно, как я думаю, хочет проверить, как тут у меня обстоят дела с созданием материальной части для этой самой авиапочты и с личным составом почтальонов.
– Бисер решил фельдкурьерами не ограничиваться, а серьезно заработать на авиапочте, по крайней мере, вывести ее на самоокупаемость. – Вит смотрел на меня сквозь раскручиваемое в бокале вино.
Мы сидели в моем гостиничном люксе и вкушали плоды щедрот рецкого солнца. Мне как раз пару бочонков прислали из имения в качестве столового оброка.
– Как ты помнишь, телеграф у нас только вдоль линий железных дорог, а авиапочта обещает быть не только практически такой же скорой, как телеграф, но еще и тайной, в отличие от телеграмм. Бизнесмены эту идею уже оценили и готовы за такое нехило платить. Вплоть до того, чтобы самим создавать компании по воздушным перевозкам почты. Я, к примеру, к вам полтонны писем привез. Частным образом. Не только в Калугу, но вообще в Рецию. И еще центнер с небольшим писем у меня для Риеста.
– Так ты в Риест летишь отсюда?
– Ну да.
– Меня возьмешь?
– Нет проблем. Вахрумка и так должен лететь смотреть сверху возможные трассы своих дорог.
– На предмет?
– Хочет уменьшить количество тоннелей. Слёзницу Бисеру писал по этому поводу.
– Хорошая компания подбирается на пути к теплому морю, – улыбнулся я.
– А ты там что забыл?
– Заводик один надо проинспектировать. Да и просто любопытно мне. Никогда еще здесь на море не был.
– Что за заводик?
– Скорее мануфактура. Матрацы делает из морской водоросли. Водоросль дикая, крепкая грубая ткань из Винетии, рабочие руки местные. У меня тут в Калуге жилищное строительство массовое разворачивается – матрацы нужны позарез. Причем в запас на складе. Хочу дать там пинка, чтобы, пока теплое время года, побольше их продукции через перевал перегнали.
Не говорить же Плотто про йод – это государственный секрет Реции. Хотя именно про увеличение поставок кристаллического йода в Калугу я и буду там разговаривать. Спрос на «рецкий бальзам» в империи только растет, и даже бывшие враги его жаждут купить, и побольше.
Особенно важно разрулить логистический казус поставок «рецкого бальзама» в Винетию. Экспорт йода у нас исключительно в мелкой таре – такова маркетинговая политика герцогства: давать работу преимущественно своим. По максимуму. Увеличение производства йода влечет за собой увеличение мощности местного стекольного завода. При этом поставлять раствор йода в Винетию в двадцатилитровых бутылях категорически нельзя, а гонять пустую мелкую стеклянную тару через горы – верх идиотизма.
Спирт гонять через горы обратным маршрутом уже лучше, так как темные двадцатилитровые бутыли становятся оборотной тарой. Уже легендируется, что типа раствор йода привезли из Калуги и в Риесте только разливают… И при должных мероприятиях секреты сохраняются.
И вообще своим глазом посмотреть никогда не вредно. Может, и подскажу чего дельного.
А пока я с Плотто беседу поддерживаю.
– Если все маршруты будут только вдоль железной дороги, то смысла особо нет в частной авиапочте, – возразил я. – Достаточно много вкусных мест для деловых людей там, где нет чугунки. Смысл авиапочты не только в том, чтобы убыстрять процесс, а в том, чтобы еще и сокращать расстояния. И не отбирать у железной дороги доходы с почтовых вагонов. Ты с имперским министерством почт и телеграфа консультации вел?
– Нет. А надо? – удивился Плотто.
– Надо, – утвердил я. – Потому как система почты в самом широком ее смысле должна быть единой для всей империи. Империя – это дороги и почта. То, что связывает людей. И я не думаю, что частная почта долго просуществует без лицензирования от верховной власти. Платного, между прочим. А дирижаблем письма возить слишком накладно выходит, если специально его гонять, или слишком непредсказуемо, если ждать оказии. Дирижабль предназначен для крупногабаритных грузов, которые не вписываются в железнодорожный стандарт. Я так думаю.
– А частная курьерская служба?
– В добрый путь. Покупай у Гурвинека дирижабль, и вперед. Погляжу, когда такая почта окупится.
– А если купить твой паролет?
– Можно. Только я не продам, потому как императору они пока нужнее. А строю я свои летательные аппараты ограниченной серией. Пока.
– Через какое-то время ты все-таки начнешь продавать свои паролеты.
– Когда придет такое время, будем об этом думать. А тебе я все-таки посоветовал бы подумать о больших тяжелых и негабаритных грузах. Тех же промышленных котлах, к примеру. Чтобы не на месте на коленке их клепать, а привезти по небу изделие, созданное на специализированном заводе. Или, например, стальные фермы мостов собирать на твердой земле и устанавливать по месту с помощью дирижабля. Кстати, мост через Ныясять на границе с Куявским царством восстанавливать придется. Даже два, если двупутку на железке до ума доводить.
– Я поговорю в Будвице с нашими инженерами, – почесал Вит подбородок и потянулся за кувшином с вином.
Я любезно сам налил ему в фужер. И себя не обидел.
– Поговори, поговори, – поощрил его я к мысли в верном направлении. – Они у вас умные. И в отличие от имперцев заточены на решение практических задач. Им только правильно эту задачу надо поставить. Кстати, у тебя на примете нет толковых молодых математиков, которые желают прославиться?
– Это тебе?
– Мне. Паролеты, которые мы тут на коленке ваяем, требуется по многим параметрам профессионально обсчитать на прочность. А у нас – слышал, наверное? – уже была одна авария с человеческими жертвами. Не хочу множить такие случаи. Ну и… в качестве морковки для таких ребят… буду ходатайствовать перед Имперской академией наук, чтобы такие расчеты засчитывали им за диссертацию без защиты. Потому как к тому времени все уже будет проверено на практике. Заодно математику попреподают в летной школе. За отдельные деньги. Если захотят, могу им и погоны надеть авиационные. Плюшек у меня много. Были бы спецы, потребные задачам.
– Сколько тебе их нужно?
– Минимум два. Максимум пока не ограничен. Потому как кроме учебных заведений в Калуге скоро во Втуце будет открыт Политехнический институт попечением герцога. А своих кадров у нас мало. Сам понимаешь – край крестьянский. Для всеобщей ликвидации безграмотности среди горных рециев придется всеобщую воинскую повинность вводить. Хотя бы на год. Не совсем служба, как понимаешь, – учебка для подготовленного резерва на случай войны.
– Не боишься, что горы после такого обезлюдеют? Как в Западной республике, где после революции и массового ликбеза грамотные крестьяне разбежались по городам.
– Не боюсь. Потому как в республике горцы жили в деревнях, которые принадлежали аристократам, а у нас хутора в горах принадлежат самим крестьянам и являются аллодом на праве майората. И прокормить могут только определенное количество ртов. Это не благодатные предгорья. Вся унтер-офицерская служба в горных стрелках держится на сверхсрочниках – выходцах именно из таких хуторов. Младших сыновей. И служат в герцогской армии такие унтер-офицеры всю жизнь, из-за чего очень медленное у них карьерное продвижение. А так излишек унтеров сосредоточим в учебных подразделениях при территориальных полках. И будет нам, откуда толковые кадры черпать для артиллерии и технических войск. А не тупо гонять своих ребят по стройбатам. Но это пока только планы, хотя и реальные. Кстати, что о Гоче мне ничего не говоришь?
– Гоч цветет и пахнет. Детей не завел пока. Весь в железках. Посылка от него у меня к тебе. Он таки допилил 13-миллиметровый пулемет до ума. На дирижаблях его уже обкатали, как и на полигоне у Многана. Страшная вещь, я тебе скажу. Не хотел бы я, чтобы у противника такой пулемет появился. Смерть дирижаблям. Одну машинку он тебе на испытания со мной прислал. Только вот проблема у него – негде патроны такие делать. Нет свободных мощностей. Так что патронов для испытаний немного.
– Еще вина? – спросил я, а сам подумал, что патроны к крупнокалиберному пулемету делать буду в Калуге на винетских роторных станках, что как раз ползут к нам тихим ходом через горы. Чтобы хоть чем-то держать империю за яйца, не только керосином. Но об этом я Плотто говорить не буду.
А письма от Гоча я потом почитаю. Ответы по железной дороге отправлю со своим эшелоном.

10

– Деньги, деньги, деньги, деньги… Это когда-нибудь кончится? – устало пожаловался я и отодвинул от себя перьевую ручку. Перо мягкое, комфортное, из электрона – золота пополам с серебром, но пальцы устали. – Как меня это все достало!
Альта посмотрела на меня ласково. Чуть покачала головой.
– Савва, это только те документы, в которых без твоей подписи мне не обойтись. Лишнего я на тебя не вьючу, понимаю твою разностороннюю загрузку. Терпи… Коль завел хозяйство – обихаживай его. Хорошо еще, что в имении у нас нормальный управляющий. Ворует только то, что можно сожрать и выпить, не более того. А вот такое вот, – постучала она своей ручкой по стопке канцелярских папок, – без тебя никто решить не может. Это не в пределах бюджета работать и по нему отчитываться.
Альта положила на стол проспект первичного размещения акций рецкого завода дорожных машин. Публичной компанией восхотели стать господа пайщики. На биржу выйти. Денег на развитие срубить влегкую. А у меня там доля, пай. Не в бирже, в заводе. Причем патентами. И если не выкупить достаточного количества новых акций – хотя бы для того, чтобы сохранить свой процент уставного капитала, – его размоют. Считай, деньги потерял. А вкладываться – отодвигать на будущее много нужных проектов. Или что еще хуже – запускать в них чужаков. Запустить легко, а вот попробуй их потом оттуда выковырни.
– Какую прибыль там планирует совет директоров в этом году до уплаты налогов? – задал я вопрос по существу.
– Четырнадцать процентов, – тут же ответила ясырка, не заглядывая в свои бумаги. – Пакет заказов у них на два года вперед расписан. В империи активизировалось дорожное строительство. Особенно железнодорожное. Имперским минфином принят, но еще не опубликован проект государственных инвестиций и льготных займов для того, чтобы основные магистрали чугунки сделать целиком двупутными. Льготные займы будут даваться под условия привлечения к этим работам возвращающихся наших солдат из плена или демобилизованных из армии военного времени. Но есть и проект строительства новых железных дорог, он пока не подписан имперским казначеем и требует визы императора. Но две магистрали точно строить будут – рокады у восточных и западных границ. На этом настаивает генштаб.
– Откуда это известно? – восхитился я.
– Слухом земля полнится. – Альта сделала задумчивое лицо, но, не выдержав, рассмеялась: – У меня, Савва, хорошие завязки и наработки не только в казначействе герцога, но и в имперском минфине. И твой тайный фонд на взятки чиновникам я не раздаю тупо, а покупаю у чиновников информацию, содержащую сведения если не секретные, то предназначенные только для служебного пользования. За «просто так» я никого не кормлю. За слухи не плачу, хотя с удовольствием их выслушиваю. Максимум могу в ресторане вкусно покормить иного командированного. Зато ты у нас к всеобщему удивлению еще никому ни разу взяток не давал.
– Что посоветуешь?
Альта взяла в руки тонкую папку, раскрыла ее и, не глядя в бумаги, оттарабанила:
– Есть два варианта. Первый – выкупить минимум эмиссии, чтобы только сохранить свою долю в капитале общества и не терять дивиденды, которые ожидаются выше среднего банковского процента. Второй – выкупить блокирующий пакет. Потому как твой тракторный завод глядится наиболее вкусным субподрядчиком. Особенно если твои паровые машины будут работать на гайзоле, который есть отходы от производства керосина, и он сейчас даже дешевле самой сырой нефти. Потому как в сырой нефти есть тот самый керосин, как топочный, так и светильный. Не говоря уже про «белый». А блокирующий пакет в твоих руках не позволит давить на тебя, чтобы ты продавал для их дорожных машин свои тяжелые трактора, как платформы, за полкройцера. Есть и третий вариант – вообще выйти из общества и продать свою долю задорого еще до эмиссии акций. Покупатели в преддверии акционирования завода найдутся. Причем готовые платить солидные премии за весь пакет твоих паев сразу. Целиком.
– Насколько большая премия?
– Вдвое от рыночной цены. Можно еще приподнять, но ненамного.
– Что казначей герцога говорит?
– Он за тот вариант, когда основные комплектующие производятся на территории герцогства. Иначе герцог этот проект ветирует.
– Что отдают на сторону в любом случае?
– Медь и чугун. Все остальное наше должно быть, местное. Даже заводские котлы должны работать на нефти или ее отходах. Без привозного угля.
– И имперские дельцы на такое идут?
– Идут. Правда, в основном банкиры. Тем плевать, что и где производить, была бы гарантирована прибыль на вложенный капитал.
– На какой площадке будут торги?
– Или Тортус, или Гоблинц.
– Это все?
– Вроде да.
– Герцог участвует в торгах?
– Нет. Считает, что настала пора для появления чисто частных предприятий в Реции, без государственного участия. Пробный шар такой. Посмотреть желает, как снизится нагрузка на бюджет герцогства. И повысятся ли налоги и сборы. И тут есть возможность перекупить его личную долю, которую он будет продавать в этом случае.
– Наивный, – усмехнулся я в адрес герцога. – Что я еще должен знать?
– Предполагается, что, скорее всего, производство перенесут или к тебе в Калугу, или на первый разъезд.
– Оба-на. И я, целый бургграф, это узнаю последним, – возмутился я.
– Казначей сказал, что вопрос по размещению еще обсуждается. Но из Втуца такие заводы будут вынесены. Это уже решено. Пока принципиально. А те, что останутся, не будут территориально расширяться. Коптить трубами в будущей культурной и курортной столице империи герцог никому больше не даст.
– А что будет на месте завода дорожных машин?
– Картинная галерея, основу которой составит собрание герцога. По глухим слухам, в настоящее время герцог послал закупщиков в республику. Там сейчас такой товар чуть ли не даром отдают, лишь бы за живые деньги. Переправят через Швиц.
Долго думать я не стал и уже по привычке начал раздавать приказы.
– Срочно купи два пакгауза, соседних с «Гочкизом». Срочно, пока другие не расчухали. Выделку пулеметов и автоматов мы должны сохранить в столице. С возможностью расширения производства. А пока пакгаузы будем использовать как склады. У нас еще патронное производство на носу. Оборудование из Винетии уже в пути.
– Это недорого, хотя на первом разъезде обошлось бы вдвое дешевле, – возразила Альта.
– Важны даже не здания, хотя бы и каменные. Важна земля под ними. И рядом с заводом «Кобчик-хозбыт» также соседние участки надо скупить. Как там у нас?
Ясырка пододвинула к себе другую укладку бумаг, но доложила, не открывая ее:
– Керосинки и керогазы идут влет. С руками отрывают. Фонари типа «летучая мышь» только у железнодорожников пользуются спросом. Остальные пока не распробовали. И у нас новшество: кузнецы-медники, ремесленники рецкие, повадились выкупать механизм протягивания фитиля, а все остальное ваяют из меди сами. Впрочем, на ярмарке сам увидишь, если приглядишься.
– Какая нам с этого прибыль?
– Чуть больше, чем с того же механизма, что стоит в нашей готовой продукции. Но наши лампы стандартные, а у кузнецов большое разнообразие. Но и цену они ломят… Говорят, что им выгоднее разломать наш ширпотреб и таким образом доставать такие механизмы, если мы им напрямую продавать не будем. Или сами сделают. Сложного там нет ничего.
– Запиши, чтобы обязательно расширили производство таких механизмов не только для ламп, но и для керосинок. И чтобы всегда был их запас на складе. И не было дефицита, но только для рецких кузнецов, остальным фигу – это политика. И если нам на ней удастся чуть-чуть заработать – совсем прекрасно. Чуть приподнимем цены на сам механизм, но опустим их на крупный опт наших стандартных ламп. И гнать их в коренную империю, Ольмюц и к отогузам. Если получится, то и на экспорт. Хотя что там такого сложного… Ламповое стекло кузнецы где берут?
– На «Рецком стекле». И не всегда стандартное. Иные заказывают что-то особо вычурное. Чтобы не так, как у других. Видела даже совсем стеклянные лампы. Всё стеклянное, кроме механизма. Уровень керосина в витом бачке видно. А сам бачок на фигурных лапах стоит. Защитное стекло сквозь стеклянный абажур надевается. И все сделано из стекла разных цветов. Красиво.
– Купила себе?
– С нашими тремя хулиганами в доме? – намекнула она на детей. – Раскокают моментом. Так что обломала я свои хотелки.
– А сюда, в кабинет?
Альта засмеялась.
– Даже не подумала о таком. Лампа же есть, – кивнула она на стандартное медное сооружение с тремя семилинейными плоскими фитилями и полированным отражателем, что стояло на ее письменном столе.
– Молодец. Герцог будет доволен, – улыбнулся я. – Накрути хвоста управляющему «хозбытом», чтобы для наших кузнецов не было никаких проблем с приобретением этих механизмов. Но чтобы на перемычках между фитилями обязательно стояла надпись «Кобчик-патент». И чтобы ее заметно было.
– Понятно. – Альта ехидно улыбнулась. – Что все-таки будешь решать с дорожными машинами?
– Мы потянем блокирующий пакет?
– Потянем, если покупать не на бирже, хотя бы основную часть, а по предварительной подписке. – Чувствовалось, что эту проблему Альта уже обсчитала заранее. – А если тебе удастся выкупить, а еще лучше выпросить у герцога его долю, то совсем хорошо будет.
– Так и сделаем. Следи за сроками. А я попытаюсь подгадать к этому времени эшелоны с бывшими пленными, возвращающимися из республики. Мойсу озадачу. Тогда продавим ценой и тендер на строительство новых цехов. Как раз основные кирпичные работы по новому мартену закончатся в Калуге.
– У тебя лишние рельсы будут? – спросила Альта.
– С нового мартена? – переспросил я. Со старого прокатного стана наперед все распределено.
– С него, – подтвердила ясырка.
– Если и будут, то немного. Вахрумка всё, что не положит на шпалы, складирует на всю длину будущего пути заранее. А тебе зачем?
– Так, на бартер. Не бери в голову.
Альта встала, обошла стол и села ко мне на колени.
– Я хорошая девочка? – вскинула она нос к небу.
– Очень, – сказал я, ничуть не покривив душой.
– Я заслужила поцелуй и ласку?
– Конечно, – ответил я и принялся ее целовать. Отдышавшись, спросил, не убирая руки с ее груди: – А где? У тебя тут даже дивана нет. До дома мы точно не дотерпим…
Тут мы оба прыснули, задавив непроизвольный хохот.
– Придумал! Идем в отель напротив, – предложил я идею, подкупающую своей новизной.
– Савва, мне неприлично ходить в отель с мужчиной, – возмущенно замотала головой Альта.
– Плевать. Все и так знают, что ты моя ясырка.
Женщина расцвела.
– Ну если так, то я согласна. Но чтобы обязательно было новомодное игристое вино. – И Альта с готовностью вскочила на ноги. – Пять минут, я только бумаги в сейф уберу.
Игристое вино дорогое, но мне для Альты ничего не жалко. Все же волочет она на себе все финансы моего добывающе-промышленно-торгово-транспортного и сельскохозяйственного конгломерата.
Игристое вино стали делать в некоторых предгорных имениях плененные на фронте республиканские виноделы, выкупленные помещиками из концлагерей еще в начале войны. Все, что для этого потребно, у нас и так было: виноград, прохладные подвалы в баронских замках, белый дуб на винные бочки, пробковый дуб, тонкая медная проволока, оловянная станиоль. Не было только соответствующей технологии. Ноу-хау. Разве что еще подхлестнули попутно производство бутылок в стекольной промышленности Реции. Но и там было все что нужно, и необходимые кадры в наличии плюс стеклодувы из пленных, которые просто показали, какая именно бутылка должна быть: тяжелая, зеленого железистого стекла, с вогнутым донцем и слегка наклоненным горлышком. Последнее получалось от тяжести самой бутылки, когда ее вертит на своей духовой палке стеклодув.
С нынешнего весеннего сезона выдержанные игристые рецкие вина появились в столичной продаже. Белые и розовые. Сухие и полусладкие. С трех винзаводов при замковых виноградниках – шато, как говорили на Земле французы. Стоили такие вина дорого, но они того стоили. На шампанское походили мало, скорее на цимлянские шипучие вина.
А то, что женщины обожают шампанское, я и по прошлой жизни на Земле знал. Правда, не все. Моя хохлушка Олеся предпочитала водку. И с каникул из дома обязательно привозила горилку медовую с перцем. Домашнюю. Самогонную.

Переоборудованный в научно-исследовательское судно дирижабль неспешно плыл меж снежных горных пиков. Красота вокруг необыкновенная, хоть продавай, но, кроме меня, ею никто не любовался – все были заняты делом.
Трое картографов визуально уточняли имеющиеся карты.
Шибз снимал свое кино. Его ассистенты попутно проводили аэрофотосъемку. Из-за них-то и держал Плотто постоянную небольшую скорость, стоя над душой у рулевых.
Дирижабль плыл по размеченной заранее трассе будущей железной дороги. Намечали ее по картам, но… гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А тут не только овраги – целые пропасти встречаются.
Инженер-полковник Вахрумка, основываясь на собственном опыте строительства горной железной дороги в Отогузии, настоял на такой экспедиции.
– Ножками топать по горам все равно придется, когда изыскатели трассу будут прокладывать на местности. Но так хоть не впустую по горам бегать, тратя силы и средства на тупиковые маршруты. Использовать дирижабль будет и быстрее и дешевле, – убеждал Вахрумка командора Плотто. – К тому же сверху проще посмотреть, какие хребты «худые» и где там тоннели будут короче. Считай, один сезон работы дирижабля равен трем сезонам работы наземных горных партий. В лучшем случае.
Плотто не желал переделывать гондолу дирижабля. Все же под его командованием находился самый мощный в мире бомбардировщик, что его душу военного воздухоплавателя сильно грело от гордости.
Все решилось, когда император вдруг озаботился воздушными пассажирскими перевозками, пока по империи, и озвучил идею переделки воздухоплавательных бомбардировщиков в комфортабельные пассажирские лайнеры. Просто чтобы дорогостоящие аппараты не простаивали зазря, а хотя бы окупали свое содержание. Тут Плотто сломался и решил, что иметь научно-исследовательский аппарат все же благороднее, чем быть простым воздушным извозчиком. И дело моментально сдвинулось с места.
Вахрумка уехал на родину и там вместе с Гурвинеком и Шибзом три месяца активно переделывал любимый дирижабль Плотто. Но хитро так… Старую боевую гондолу они отсоединили и сдали на хранение в простаивающий ангар-стапель. А сами сваяли новую, со спальными купе и кают-компанией. И даже бортовой фотолабораторией. А в основном салоне установили кучу разной аппаратуры.
В Калуге за это время построили второй дирижабельный ангар и вторую причальную мачту. Первая ушла в переделку под будущих пассажиров. В носовом обтекателе дирижабля делается пассажирский ланцпорт, который мостиком опрокидывается на площадку причальной мачты. А с самой мачты устроены удобные лестницы и ручной лифт для багажа.
Новая причальная мачта появилась также и в Риесте, который намечен нашим конечным пунктом. Точнее, промежуточным, потому как предстоит нам мотаться челноком туда-сюда по маршруту Калуга – Риест через горы не один раз.
А я… Я просто упал им на хвост. Отказать мне они не смогли. Вот и стою, любуюсь окружающими красотами, пока остальные ударно трудятся. У меня вроде как даже не отпуск, а просто халасы под видом работы. Отпуск у меня намечен на осень. И проведем его всей семьей на горном хуторе у родни жены.
С Плотто отношения у меня наладились, но прежнего тепла между нами не было. Подозреваю, что командор разрешил мне этот полет для того, чтобы я сам не испытывал новые аэропланы.
Но новых моделей пока и нет. Авиазавод в Калуге активно ваяет двухместные модели почтового «Кобчика-авизо» для императора и готовит для них летный состав. Тут мои лейтенанты и сами справляются.
– Полковник, как по твоему мнению, что лучше: один длинный тоннель или три коротких? – спросил я Вахрумку, глядя вниз на растраивающийся хребет.
– Конечно, три коротких, – ответил тот, не задумываясь. – В длинном тоннеле трудно наладить нормальную вентиляцию. К тому же короткие тоннели не обязательно бить сразу с двух сторон. А пробивать сразу два одновременно. Вагонетки опрокидывающиеся ты мне на своем тракторном заводе сделаешь? – не удержался Вахрумка от шкурного вопроса.
– Не вопрос. Только не на тракторном, а на вагоностроительном, – ответил я.
– У тебя заводы растут как грибы, – усмехнулся инженер, одновременно вглядываясь в бинокль. – Кто бы мог подумать, глядя на тебя в стройбате, что ты станешь магнатом?
– Растут, – согласился я, пропустив мимо ушей его подколку. – Только не на пустом месте. Раньше это было вагоноремонтное депо. Наработали опыт на ремонте и просчитали, что заново вагоны строить дешевле, чем ремонтировать. На практике так и оказалось. К тому же быстрее. Теперь ремонт у нас только по сторонним заказам, что вагонов, что паровозов.
– Паровозы тоже сам стал делать? – удивился инженер.
– Нет. Только переделываем угольные котлы в нефтеналивные. Для той дороги, что ты уже построил к нефтяным полям западных предгорий. А в Калуге, на сортировочной станции, меняем в составе нефтеналивной паровоз на угольный, который и тащит состав дальше в империю. Герцог поставил задачу на максимальное самообеспечение Реции. Вот и стараемся. Тем более с учетом того, что, когда заработает в Калуге нефтеперерабатывающий комбинат, обратно к нефтяникам паровозы пойдут не на сырой нефти, а на отходах керосино-бензинового производства.
– Тебе удалось сделать двигатель внутреннего сгорания? – удивился Плотто.
– Если бы… Скопировали тот, что украли люди Моласа в республике, – сознался я. – Но паровой движок пока еще мощнее для самолета. Двигаем бензин как универсальное чистящее средство. Его и еще белый керосин.
– И как продажи? – подколол меня Плотто уже как военный – шпака.
– Пока слабо. Но наши ремесленники распробовали. Особенно белый керосин – тот не оставляет следов после чистки. Да и как растворитель хорош. Краска высыхает быстрее, чем на олифе. Да и легче красочный слой выходит в итоге.
Смотрю, намотал командор на ус про легкую краску. Мне же лучше – продажи вырастут.
На горизонте показалось море.
– Да, прав император насчет пассажирских перевозок, – задумчиво произнес Плотто, отрывая от глаз бинокль. – Но не для всех будет такая услуга по карману. Дорого. Хотя погреться у теплого моря хватит желающего народу. Мои летуны будут первыми после зимнего сезона. А для остальных Вахрумка железную дорогу построит.
– Можно и дальше летать. В Винетию, – предложил я. – Там моря еще теплее. И почти круглый год сезон.
– Незачем чужакам деньги отдавать, – многозначительно высказался Шибз, оторвавшись от камеры, в которой менял кассету с пленкой. – Этак и в Мидетерранию летать можно, там еще теплее. Да и дешевле там жизнь.
– Летать в Риест, – предложил я. – А от Риеста уже комфортабельным пароходом в круиз по южным морям. И отдохновительно, и познавательно. А ввиду того, что покойный император установил для всех в стране обязательный отпуск раз в году, то… было бы предложено, а желающие найдутся. Особенно после того, как железную дорогу построим, такое станет многим и по деньгам. Я вот своих лучших рабочих просто премировал бы такими поездками.
– Ты еще скажи, что восьмичасовой рабочий день устроишь. Как того требует Лига социальной справедливости, – скривил улыбку Плотто.
– Десятичасовой уже устроил, – ответил я. – Травматизма на производстве стало меньше. И намного. А в горячих цехах с непрерывным циклом у меня изначально восьмичасовой рабочий день. В три смены. А на Теванкульском угольном разрезе еще и горячее питание за счет фирмы в обед. Народ там под открытым небом вкалывает.
– То-то они у тебя поют про шестнадцать тонн, – усмехнулся за нашими спинами Шибз.
– Данко, ты отстал от жизни, – вернул я ему усмешку. – Шестнадцать тонн – это норма в угольной шахте вручную кайлом наколупать за смену. А у меня с бульдозером и пневматическим отбойным молотком двадцать восемь тонн в смену на одного работающего. И это не предел.
– Эксплуататор, – улыбнулся Плотто.
– Нет, – ответил я серьезно. – Механизатор. Производительность труда у меня растет за счет механизации рабочего процесса. Одно дело загрузить баржу углем вручную в мешках, по-матросски, другое – с помощью парового транспортера с непрерывной лентой.
– Твои звеньевые укладчики я уже оценил, – согласился со мной Вахрумка. – Резко возрастает скорость укладки пути. И рабочих требуется намного меньше.
– То, что рабочих требуется меньше, не всегда хорошо, – возразил Плотто. – Может резко вырасти безработица в стране.
– Смотря где, – ответил я. – Вот заберут у меня в Калуге пленных, и появится крайняя нехватка рабочих, особенно квалифицированных. Чего всегда на рынке избыток, так это чернорабочих сезонников, и то только в зимнее время. В летнее-то они пашут-сеют-косят у себя дома. Кстати, где ваши геологи? Я их так и не дождался.
– Ждут, пока им предложат повышенное жалованье, – ответил Плотто. – А так им и дома хорошо. Либо в столицу намылились, с тех пор как наш принц стал императором. И не только геологи.
– Отогузы тебе подойдут? – предложил Вахрумка. – Могу рекомендовать, когда железную дорогу закончим.
– Подойдут, – согласился я, хотя был настроен на огемцев. – А что они не сотрудничают с нашим Минералогическим музеем? Не пополняют его коллекции?
– А им предлагали? – переспросил меня Вахрумка. – Что ты вообще хочешь от геологов?
– Для начала полную геологическую карту Реции, – ответил я.
– Губа не дура, – заметил Плотто. – Такого ни у кого нет.
– А зря, – сказал я. – Была бы геологическая карта этих гор, то железную дорогу можно было бы уложить через будущие рудники полезных ископаемых.
– То-то ты закрыл у себя на горе Бадон рудник горючего камня, – подколол меня Вахрумка.
– А нечего бездарно жечь в паровозной топке ценнейшее сырье для производства специальных сталей и сплавов.
– Главный хребет прошли, спускаемся, – предупредил нас Плотто.
Главное в вечернем Риесте, если уж захотелось променаду, это отбиться от уличных проституток. Мало им военно-морской базы, растеклись по всему городу. Такое ощущение, что город живет только женским трудом и немного еще рыбачит.
– Что вы хотите, ваше сиятельство, – оправдывался передо мной мэр города из местных. – Безработица.
Мэр меня явно боится. Все же я воспитатель его суверена – графа Риестфорта. С широчайшими полномочиями, как от воспитанника, так и от герцога. Захочу – прихлопну мэра как муху. Но я не хочу пока. Другой на его месте будет такой же. Дело не в начальнике. Дело в социальной обстановке в городе.
– А под властью Винетии чем город занимался? – рыкнул я.
– Да тем же самым, только моряки носили другую форму, – развел он руками. – Ваши моряки даже несколько щедрей, нежели винетские были.
– У меня швей не хватает на производстве матрасов. Сбор водорослей не растет. А говорите, что работы нет.
– Передком они больше зарабатывают. Да и веселей им так, – не стал вставать в благородную позу мэр, – вино, мужчины, танцы… Вечный праздник.
– Вино у вас дешевое, – заметил я. – А куда деваются у вас те женщины, которые вышли в тираж по возрасту из профессионального блуда?
– Кто поумнее и накопил на старость, те содержат таверны и дома свиданий. Часть спивается и нищенствует. Про остальных не знаю. Но пока тут будет военно-морская база, конкуренцию проституции честная работа не составит. Вы не сможете столько платить. Да и при равной оплате веселая жизнь бабам нравится больше скучной.
С такой засадой я столкнулся в вопросе о невозможности расширения матрасной фабрики. Тупо: нет желающих подаваться в швеи. Всё есть: и здание, и механические швейные машинки из Винетии, и потребный текстиль оттуда же. Неплохая по меркам империи зарплата. И местные мальчишки нанесут столько водорослей, сколько скажешь, просто за копейки. Сжигаем на йод пока только отходы от матрацного производства в целях сохранения секретности.
Да и в швейном цеху красивых девочек я не видел. Все красавицы около порта гуляют – телом торгуют.
А матрацы эти распробовали не только в Реции. В империю вывозят их из Калуги самоходом. С руками отрывают. Не получилось у нас готовые матрацы сжигать в Калуге на йод, как предполагалось, с заменой водоросли на шерсть. Народ комфорт распробовал, и ему понравилось.
– А чем занимаются ваши мужчины?
– Живут за счет женщин. – Мэр опять развел руками.
– То есть на строительстве железной дороги они работать не будут? Я правильно вас понял?
– Если только за очень дополнительные деньги. И то… – Мэр махнул рукой.
– И женщинам направится такое положение дел?
– А кто их спрашивает. Так издавна повелось. Мужчины сами вовлекают в этот промысел своих дочерей лет с тринадцати-четырнадцати.
– А полиция?
– Полиция дерет с девушек налог натурой. И следит, чтобы не гуляли в чистом городе проститутки старше тридцати лет. Не портили, так сказать, пейзаж.
– Только натурой? – удивился я. – Не деньгами?
– Деньги полиции платят мужчины, которые для девушек сутенеры.
– А сколько вам лично достается с этих денег? – закинул я удочку.
– Я таких денег не беру! – возмутился мэр.
– А если найду? – прибавил я в голос интонаций питерских гопников.
– Можете меня снять с должности.
– Мне будет проще вас повесить, – констатировал я.
Мэр такого не ожидал. Вылупил глаза на меня, как на чудо загорское.
– Простите, – запнулся избранный чиновник, – не во гнев вам будет сказано, ваше сиятельство, это вы – Кровавый Кобчик?
– Я, – не стал отрицать очевидного.
– Не погубите, ваше сиятельство. – Мэр вдруг встал на колени.
– Встань, – приказал я. – Все будет зависеть только от вашего поведения.
– Что я должен сделать? – Готовность чиновника была неподдельной. Есть ему что терять вместе с должностью, есть…
– Для начала сдать в казну герцогства недоимки по налогам, – покивал я головой для убедительности. – А во-вторых, выдать всем проституткам заменительные билеты вместо паспортов. И обложить их вмененным налогом. Также наладить при каждом полицейском участке персональный учет проституток и обязательный еженедельный осмотр их полицейским врачом. С отметкой в заменительном билете. Как и с отметкой о сдаче вмененного налога.
Заменительные билеты для проституток, которые обмениваются на паспорт, что далее хранится в полиции, я уже ввел в Калуге. И за занятие проституцией без него или не на своем участке полагалась тюремная отсидка. Пока небольшая, три – шесть месяцев. Но это простой по основной работе, прямой убыток. При повторном нарушении – высылка из Реции. При возвращении высланной особи в Калугу – каторга десять лет. Так что опыт есть. Если невозможно запретить явление, то надо его упорядочить и городу иметь с него доход.
Выход из этого промысла также простой. Сдать заменительный билет и получить обратно паспорт. Но при этом за продолжение нелегального занятия проституцией – каторга. Жестоко? А что вы хотели? Это такая публика, что только дай слабину – на шею сядут. А нелегальная проституция тянет за собой в обязательном порядке организованную преступность. Нам этого не надо. Одна мафия в империи уже есть – в Будвице. Но ту Молас запряг в работе на разведку. А удастся ли новую так запрячь и навьючить – не факт. Проще не допускать. А если в Калуге появится свой ночной регент, то я сразу вспомню, что я «пулеметчик».
– Это же сколько работы, ваше сиятельство, – просипел мэр.
– А ты думал, что твоя должность – синекура? Не сделаешь этого – не получишь курорта в Риесте. Курорта для всей империи, между прочим. Отели. Пляжи. Казино… Концертные залы. Морские круизы. Куча хорошо оплачиваемых рабочих мест. Но туда не будут брать с заменительным билетом. Либо – либо. Все просто. А выбор свободный. Но для начала наведи порядок в своем хозяйстве. Покажи, что ты серьезный человек, с которым можно иметь дело.
– Сколько лично вам, ваше сиятельство? – У мэра прорезался деловой тон.
– Не мне. Графу. Официально через Бадон-банк. Десятина, как положено. Остальное будет поделено между бюджетом графства и бюджетом города. С сел и хуторов будут свои налоги. И в связи с вышеизложенным подумай, кто будет финансировать торговый порт со складским хозяйством и кто будет получать с него доход. А то набегут дельцы с севера империи, и местным ничего не достанется.
– Торговый порт? – удивился мэр. – Винетия не давала нам на это разрешения, утверждая, что наша марка – торговый тупик. У нас всего лишь портопункт, – просветил меня мэр.
Я немного приоткрыл рубашку карт.
– После того как сюда протянут из империи железную дорогу, вы перестанете быть тупиком, а станете очень важным транзитным узлом. И империя не Винетия. А вы теперь часть Реции. И только от вас зависит, будете ли вы жестко управляемы сверху или получите хоть какую-то автономию. Только постоянно помните, что ваша автономия должна быть выгодна всей Реции. И никак иначе.
– Не могу понять, насколько сочетаются проституция и самоуправление в ваших мыслях, ваше сиятельство.
– Напрямую, – уверенно ответил я. – Упорядочив проституцию, вы покажете, что способны к самоуправлению.
– Вы ни слова не сказали о контрабанде.
– Железная дорога убьет пешую и конную контрабанду через горы. Ввиду невыгодности таких мелких партий. Один вагон перевезет всю вашу контрабанду официально. Плати пошлину и вези. Только за дым-глину расстрел на месте. Без суда и следствия. Думайте. Мы не последний раз встречаемся. С вами или без вас, но все будет так, как я сказал. Горных стрелков и штурмовиков, прошедших Великую войну, у нас в достатке.
Пришлось задержаться в Риесте надолго. И переселиться в новое имение Тортфорта-младшего. Иначе был дикий соблазн перестрелять всех сутенеров, что не дают спать по ночам в отеле предложением девочек. М-да… предложение тут пока выше спроса.
Выкупил походя дышащий на ладан местный стекольный заводик и наладил там производство мелких пузырьков на экспорт. Спирт пока мне возил Плотто дирижаблем. Обратно увозил кристаллический йод в той же таре. Пришлось жечь больше водорослей, оправдывая это нехваткой швей и постоянной поставкой сырья от местных малолеток, которое мы якобы не хотели терять. А жидкий йод нам как бы привозили по воздуху, а мы только разливали.
И активизировали контрабанду йода в Винетию. Как два пальца об асфальт. Через городские аптеки. Контрабандистам было выгодно закупать там товар даже по розничной цене. Обратно они везли мне текстиль для матрасов, что обходилось дешевле официальных поставок.
Прикупил к имению соседний виноградник. Будет железная дорога – буду в Будвиц возить вино и отсюда. Оно тут намного дешевле северного рецкого, и вкус совсем другой, более сладкий. Что и хорошо. Люди любят разнообразие, а Будвиц город большой, все съест и выпьет. Особенно то, что у них не растет.
Принял в портопункте последние поставки оборудования для патронного завода и отправил его тихим ходом через горную Военно-винетскую дорогу. Гора с плеч. Теперь будет у нас самостоятельное производство патронов, особенно если наладить поставки латуни из Винетии и Мидетеррании. Но это от железной дороги зависит. Под этот завод герцог и освобождается от своих вложений в «Рецкие дорожные машины». А пока латунь из империи будет поставляться.
Геологи нужны, геологи. Такие горы – и меди нет при наличии в них золота? Не поверю.

11

Калуга гудела и бурлила, как Вртава в верхнем течении. Еще бы. Город еле отбился от нападения очень крупных банд, что пришли к нам по ветке железной дороги, которую построил Вахрумка.
Момент для нападения был выбран идеально. Генерал Вальд со всей «железной» бригадой и батальоном саперов-штурмовиков с какого-то бодуна снова куковал в столице империи. Императора радовал и бывших мятежников видом бронеходов пугал.
Город отстаивал только единственный танк с тракторного завода. И тот склепанный из котельного железа муляж «ромбика», с муляжными же пушками, вооруженный только пулеметами «Гоч-Лозе». Но «на испуг» он сработал хорошо.
Горные стрелки и большая часть герцогской гвардии в основном квартировали на южных склонах гор за перевалами со стороны Риеста, осваивали новые территории.
Оставшиеся рецкие воинские части, в основном стройбаты, ожидая демобилизации, еще бытовали на линии фронтов.
Так что в Калуге и в столице войск был самый минимум.
Еще удачно сложилось, что начальник калужского ВОСО подполковник Мойса умудрился немного раньше объявленных сроков тех пленных с Восточного фронта, что отказывались работать, отправить в Отогузию. Там их будут менять на границе, пока голова на голову. С республикой об обмене пленными до сих пор было непонятно, как договариваться: центрального правительства там не стало. Ну, такого, повеления которого бы исполнялись в провинциях.
Аэродромные роты – и свою, и воздухоплавателей – возглавил мой генерал-майор авиации граф Гримфорт. Тот первым делом загнал обратно за колючую проволоку расконвоированных пленных, что на моих заводах и стройках вкалывали. Те, конечно, для виду помитинговали, но особо не буянили. И поддержки нападавшим не оказали. Поверили графу, что в случае мятежа Кровавый Кобчик расстреляет всех. Пленные народ такой: не боялись бы за свою жизнь – не сдались бы в плен.
Часть наземной авиационной обслуги взяла под усиленную охрану заводы. Вместе с полицией города и рабочими.
Героем дня стал гвардии старший лейтенант Щолич, который вооружил все унтерские школы с полигона и возглавил оборону, выбив находников из города за реку. Но дальше он не пошел. Оправдывался тем, что сил у него было только на защиту города. Не больше. И тех мало.
«Не быть тебе, Милютин, генералом, – подумал я, смотря на его спокойное лицо. – Нет в тебе правильной инициативы. Вся жизнь твоя только в пределах инструкций». Но высказал другое.
– Вот и держи дальше оборону моего города, – сказал я ему. – Не забудь только отметить тех гражданских, что тебе помогали.
Рабочие патрули с охотничьими ружьями я уже видел на улицах города. Они тут сами организовались, помимо Щолича, в «Комитет рабочего сопротивления» под руководством Эдмо Мортэна. Не зря же у парня три военных креста, хоть и полученных с той стороны фронта.
– Дай нам пулеметы, – потребовал у меня вместо приветствия сталевар, нянча длинную старую винтовку Кадоша в руках. – А то эта жила не дает.
«Жила», как я понял, это Щолич.
Кстати, штришок к характеру: свою саблю, положенную республиканскому офицеру, он не надел.
Стоящие за ним рабочие в патруле, вооруженные вообще охотничьими переломками, дружно закивали, соглашаясь со своим старшим.
– Дам, – сказал я. – Только для этого надо проехаться во Втуц. На завод, где их выделывают.
– Чего тут ехать? – удивился инженер. – Шесть десятков километров вообще. Да не пёхом, а по железке.
Отнял я у Щолича всю школу штурмовиков-автоматчиков. Взял с собой будущих пулеметчиков рабочей милиции города, и поехали мы на импровизированном составе в столицу герцогства. Семья моя там. Я за них очень беспокоился.

Город Втуц не был на себя похож. На вокзале пусто, грязно и мусорно. Конки не ходят. Горожане по домам сидят, носа на улицу не показывают. По улицам гулко цокают копытами редкие патрули конных егерей.
Ветер разносит по мостовым какие-то листовки и обрывки газет.
Похоже, мы опоздали.
Здание «Бадон-банка» выглядело, как после еврейского погрома в Западной Украине. Разве что куриный пух по улице не летал. В помещении уже никого не было, только перевернутая мебель и деловая документация, разбросанная по полу, заплеванному скорлупками орешков.
Сейф в кабинете председателя правления грубо взломан со стороны задней стенки – там она тонкая. Обменный запас валюты, хранящийся в банке, расхищен. Революция, твою мать… Цели ее не меняются от лозунгов, времени и места. Даже другой планеты.
Быстро прошел в комнату отдыха Альты, что сразу за ее кабинетом. Там также никого не было. Следы погрома, скорее даже поиска сокровищ. Напрасный труд. Альта ничего ценного здесь не хранила. Главным для нее тут был персональный душ, даже дивана она здесь не держала. Только большое удобное кресло для отдыха, которое теперь хвалилось торчащими медными пружинами из распоротого сиденья. Но никаких бриллиантов тещи Кисы Воробьянинова в нем никогда не водилось.
Большое трюмо – рабочая необходимость деловой женщины на удивление оказалось целым. На боковом зеркале написано вишневой губной помадой: «Лучше гор могут быть только горы». А гора у меня во владении только одна – Бадон. Было бы очень здорово, просто прекрасно, если бы они могли вовремя укрыться на хуторе у дяди Оле. Смею надеяться. Альта всегда была предусмотрительной и за золото не держалась. Не зря же она оставила сейф целым, так, что погромщикам пришлось его ломать. Время тратить.
– Всё, пошли отсюда. Надо еще дом свой проверить на том берегу реки, – скомандовал я своей команде.
Но до дома пришлось проведать еще завод, который от находников сам отбился. Все же пулеметы с автоматами делаем, не абы что.
И гвардейский арсенал. Этот тоже остался цел, несмотря на малочисленную охрану. К складам с оружием бандитов не допустили. А там и конные егеря с другой стороны реки подоспели.
Плохо сработала только столичная полиция. Разбежалась. А полицмейстер вообще все время смуты в подвале просидел – ховался сам и семью спасал. А на службу забил.

Дома, в атриуме у колодца, лежал уже слегка пованивающий труп Зверзза. Сурово растерзанный. Штыками добивали старого увечного фельдфебеля.
На чердаке, у пулемета, обнаружился труп одного из его пасынков. Убит на боевом посту. Пулей в лоб. Но до него погромщики вроде как не добрались, иначе исправный пулемет так бы не оставили на месте, с собой бы забрали. Не нашли они хитрой лестницы на чердак.
Всё в доме перевернуто вверх дном. Ни одной ценной вещи не осталось. И на удивление целехонький винный погреб.
От живности на хоздворе только пух и перья.
Конюшня и стойла пустые.
Собака застрелена.
У соседей то же самое. В живых только те, кто ходил на гусиную охоту и не был дома во время беспорядков.
Довольно быстро нарисовался взвод конных егерей соседнего полка с вопросом: кто тут шарится по домам обывателей? От них и узнали, что произошло в городе.
Это даже не революция, а чёрт-те что. На нашем конце орудовали пленные из республики с лозунгами Лиги социальной справедливости, которые все можно вместить в емкое ленинское «грабь награбленное». Вместе с ними орудовали и бывшие наши – имперские – воины, которые побывали в республиканском плену. Толпы. Но разбежались резво, когда по ним начали стрелять. Вооружены они были плохо. В основном разным холодняком.
– Герцог убит. Его старший внук тоже. Младшего внука не нашли, – сообщил мне баннерет егерей. – Теперь вы тут главный, ваше сиятельство.
– Точно? – недоверчиво переспросил я. – Вы их трупы видели?
– Точно, ваше сиятельство. Сам их хоронил в загородной резиденции. Она первой подверглась нападению. А там всего охраны-то по традиции три взвода дворцовых гренадеров. Все полегли. И это… пацанчик ваш, его мачеха и новорожденная девочка у нас в казармах. Мы не успели. Простите нас. Сначала самим надо было отбиться.
– Кто? Какой пацанчик?
– Вдова вашего управляющего с дочкой и ее пасынок. Они к нам в казармы прискакали за помощью.
– А жена моя и сын?
– Пацанчик этот ваш сказал, что их тут не было – отдыхать уехали.
Слава ушедшим богам. Если все, как обговаривалось, то они у дяди Оле. А в казармах второй приемыш Зверзза спасал его жену и дочь.
– Куда бандиты из города ушли?
– В разные стороны. Но большинство обратно на запад. Говорят, что они собрались сжечь нефтяные вышки.
А вот это, подумал я, уже ниточка к тому, чтобы понять: кому все это выгодно было.
Оставив командира полка конных егерей за коменданта города с чрезвычайными полномочиями, выехал в герцогское предместье. Бормоча под нос, что местные офицеры всё инструкций сверху ждут, а самостоятельно мышей ловить разучились.
И да, полицмейстера столичного расстрелял за бездеятельность. Публично. Чтобы другим неповадно было.
Места последнего упокоения Ремидия и малолетнего маркграфа нашлись рядом с могилой Ивана Цвета. Пока только земляные холмики.
Постоял, рассыпав по этим холмикам земли зерна злаков, погрустил. Но время не ждало. Некогда страдать, тем более что я опять должен «кровавую тризну» врагам.
Дворец, естественно, был разграблен. Но по мелочи. Крупные вещи и мебель остались на местах. Правда, не всегда комплектно и целиком. Картины варварски порезали.
Получив в руки герцогскую печать, чудом сохранившуюся в кабинете Ремидия, первым делом я произвел Щолича в капитаны рецкой гвардии за защиту Калуги. Подписал указ как регент Реции и исполняющий обязанности электора при малолетнем герцоге. Теперь он уже и маркграф Рецкий, и граф Риестфорт одновременно.
Больше всего, кроме людей, было жаль поломанного и вытоптанного герцогского сада. Бедный Иван Цвет, положивший на этот сад всю жизнь, думающий, что он останется памятником ему в потомстве. Добро еще, что могилу пришлого ботаника не тронули. Хотя флигель его основательно загадили и все бумаги сожгли. Весь архив.
Доклад императору о произошедшем событии и кадровых изменениях отправил самолетом. Впрочем, и по телеграфу кратко продублировал.
В ответной телеграмме Бисер выразил мне свои соболезнования и утвердил меня в должности герцогского регента.
Разогнал разведгруппы искать юного герцога по городу и окрестностям столицы. И патрули конных егерей по дальним весям – искать бандитов.
Кстати, и воздушной разведкой не побрезговал, несмотря на то что в Калуге осталось всего два самолета. Остальные по плану трассу авиапочты в Химери прокладывали, вели поиск удобных аэродромов. Беспорядки беспорядками, а основной работой мой наземный генерал не манкировал.
Отозвал с линии фронта отдельную рецкую кавалерийскую бригаду. И еще один полк конных егерей с востока герцогства. Но когда они тут будут?
Бандитов надо давить. Жестоко давить. Чем раньше, тем лучше.
Завод «Гочкиз» во Втуце заработал в три смены. Кавалерию надо насытить ручными пулеметами. Мобилизационный запас патронов в арсенале сохранился.
Гражданские чиновники опомнились, вышли на службу, и город вернулся к нормальной жизни. Дворники метлами зашаркали. Дальше они тут и без меня управятся, а мне надо найти семью.

На хуторе все оставалось спокойно и благостно, будто и не было по стране разгула бандитизма.
– Помнишь старую тропу контрабандистов? – спросил я дядю Оле, отозвав в сторонку.
– А чего ее не помнить? Вроде как еще не состарился, – ехидно прокряхтел он, изображая вежливый смех.
– Уведешь всех в Риест. Жить будете в имении Тортфорта-младшего, – для наглядности показал я на мальчика, который с упоением гонялся по двору за пятнистой козой. – Не навсегда. Но пока здесь порядок не наведем, сидите там. Документы все я передал Альте.
– А ты? – спросил Оле.
– А я тут вместо герцога пока побуду.
– Ну-ну… Бароны не схарчат?
– Не боись. Я сам Кровавый Кобчик, – заверил я родственничка.
И начались сборы. Никто даже не подумал опротестовывать мои распоряжения. Я тут сеньор на этой горе. Но все равно сорвался, стал бестолково подгонять народ, распоряжаться невпопад. Тут денщик мой Ягр процитировал рецкую народную мудрость, чем меня немного успокоил:
– Вьючные стирхи медлительны, командир, но погонщик терпелив.
Оле стоял на крыльце дома и, что-то пережевывая губами, пересчитывал пальцы.
– Как так: все бросить в одночасье. Не понимаю, – бормотал он.
– Оле, – постарался я быть спокойным, – жизнь дороже. Остальное все наживное.
– Оно, конечно, так… Но жалко же.
– Спасать будешь не только себя, но и юного герцога и герцогиню-мать.
– Это ясырку-то твою? Так она не была замужем за герцогом. А прошлый ее господин был только графом.
– Была ясырка, да вся вышла. Теперь она госпожа наша.
Оле пожал плечами, типа: как скажешь.
А я подумал, что титул для Альты надо придумывать другой. Не воспримут ее тут как герцогиню-мать, раз этого не утвердил покойный Ремидий. По указу старого герцога Альта только старшая дворцовая дама в придворном штате.
– Элику с сыном с нами отправляешь? – спросил Оле.
– А с кем еще? – буркнул в ответ.
– Ну да, ну да… – шмыгнул он носом.
– Хватит причитать. Вьючь стирхов, – перешел я на приказной тон.
С собой я взял на гору два десятка штурмовиков с четырьмя ручными пулеметами. Думаю, достаточно будет. Всё же горными тропами пойдут, не по шоссе. Коляску и шарабан, на котором мы приехали на гору, бросили на хуторе. А лошадей отдали под седла и вьюки.
Что с собой не взяли, закопали в разных местах по указке Оле.
Наковальню пришлось от Оле отдирать силой. Тот ее с собой взять намылился. Я заставил его вместо тяжелого железа взять больше еды и патронов.
– Наковальню новую в Риесте купишь, – привел я неубиваемый резон. – Серебра у вас достаточно.
Вот сыновья Оле фишку просекли на раз и с леверами не расставались даже на погрузке. Патронташами опоясались. Правильные пацаны растут.
Проводил всех до рудника горючего камня. Вывел в обход на старую тропу контрабандистов.
Поцеловал Альту, шепнув на ухо:
– Теперь ты главная тут. А в случае чего, и в Реции всей. Береги сына. Один он у тебя остался. Надежда всего народа. Иначе не видать нам самостоятельности. Поглотит нас империя.
Женщина отмолчалась, но глаза ее были жесткие.
– Не молчи, – потребовал я.
– Я поняла, – только и сказала, тронув коня каблуками. Сына она держала в своем седле спереди.
Понятно. За сына она всех порвет, как тигрица. Мне даже жалко стало тех, кто встанет у нее на пути. Не простит она никому смерть своего старшего ребенка.
Элика повисла на мне гирей.
– Я с тобой, – заканючила.
– Куда со мной? А кто за Митей присмотрит? – возмутился я. – Марш в голову колонны. Нам еще в столицу возвращаться, а там стреляют. Я приеду за вами, как только смогу.
– Не обманешь?
– Когда я тебя обманывал?
– Ну если не считать твоих побочных детей, то вроде и никогда.
– То-то же, – поцеловал и направил в нужную сторону, шлепнув по аккуратной попке.
Вроде послушалась. Хвала ушедшим богам.
К каждому сыну Оле я приставил по штурмовику, вроде персонального «дядьки», чтобы приглядывали за ними. Все же подростки еще, хоть и вооруженные.
С собой оставил пятерых автоматчиков, снайпера и Ягра с пулеметом. Остальные штурмовики – теперь новая дворцовая гвардия герцога. А там, на месте, Альта сама разберется. Все бумаги с нужными полномочиями и требуемыми печатями я ей выдал.
И сам я с пулеметом. Пулеметы у нас нового образца, облегченные. На заводе взяли. Всего-то десять килограммов, не считая запасных дисков. По пять на ствол. И запас патронов у каждого в ранце. Патронов много не бывает. Мало нам, но больше не унести. Тем более что всех своих лошадей мы в караван отдали. В столицу нам пешком предстоит прогуляться. Не близкий путь.
Проводили караван и принялись заметать следы на дороге, чтобы они не вывели возможных преследователей к руднику. Собирались заниматься этим до самого хутора. Но успели замести всего-то пару километров, как передовой дозор, который отправляли ниже хутора, маякнул, что по дороге туда движется вооруженная колонна. Судя по одежде – не пойми кто.
Пришлось, забросив импровизированные метлы в кусты, сделать резкий марш-бросок до хутора.
Засаду устроили на повороте дороги в зеленке.
В бинокль была видна разношерстная толпа с неким подобием дисциплины. Шли колонной по четыре в ряд. Где-то пять-шесть десятков разношерстно вооруженных организмов. Банда, короче. И явно по наши души. Больше тут не за кем переться на мою гору.
Справа от колонны, отмахивая правой рукой (левая как пришитая к боку – сразу видно, застарелая привычка у человека саблю таскать), шел человек в распахнутой серо-голубой республиканской шинели и гражданской швицкой беретке на голове. Вроде как командир. Я его сразу и не узнал. А узнав, выматерился длинно по-русски. Командовал этим сбродом бывший майор барон Тортфорт.
– Да когда же вы только кончитесь, чертовы Тортфорты, – рыкнул я, нажимая на спуск курка, хотя для кинжального огня было еще далеко. Но уж больно меня переполнила ненависть.
Пулемет затрясся в руках, изрыгая длинную очередь.
Ягр меня поддержал с другой стороны дороги.
А как забегали-то, как забегали они под пулями. Прямо тараканы под тапкой. Жалко, что открытого пространства немного. Вдоль дороги всего. Порскнули находники по кустам и дальше в лес.
На дороге осталось лежать где-то три десятка неподвижных тушек. Плохо стреляем: половина врагов по лесам теперь шляется. Попробуй их оттуда выкури. Одно преимущество: мы знаем эти леса и горы, а они нет. Был ли среди этих куч падали Тортфорт – не разобрать. Да и некогда ими любоваться. Воевать надо.
А дальше всё по военной науке. Перекатами. Половина дорогу держит, половина отступает на новый рубеж и дает прикрытию спокойно отступить до нового рубежа. В каждой группе пулемет.
Так, отстреливаясь, и сами ушли в зеленку, отводя преследователей в сторону от рудника. Слишком много их и слишком мало нас. Добро хоть автоматического оружия у них вроде нет. Либо патронов мало. Стреляют по нам редко и только одиночными.
Но нас уже шестеро. Снайпер и один штурмовик убиты. Не удалось нам с Ягром всех врагов положить в первой засаде. Теперь бегай по горному лесу козочкой от охотников. И трудно сказать, сколько вражин осталось по нашу душу.
Вспомнил, как встретил Элику с козой на этой дороге сразу после попадалова сюда, и, набивая патронами освободившийся диск, запел «Вечную любовь».
Что-что, а с женой мне повезло, как редко кому везет. Красавица, и характер хороший. Любит меня, что не так часто в семейной жизни бывает. Сына родила.
Сейчас вот за них мои ребята, с которыми два фронта прошел, гибнут. За меня гибнут. За мою семью. Горская верность вождю.
Лес затих, слушая прелестную мелодию Шарля Азнавура. И вдруг в мое пение органично подстроился звонкий женский голос с партией Мирей Матье.
Твою маман! Эта дура все же поперлась за мной под пули.
– Ягр, прикрой! – крикнул я и в три погибели стал продираться сквозь кусты на голос.
Мимо что-то просвистело и с сочным чпоком врезалось в дерево.
Тут же затарахтел пулемет Ягра. И пара экономных очередей из автоматов в стороне.
А я дальше продирался уже ползком, подтягивая за собой тяжеленный пулемет и сумку с дисками.
Элика в неглубокой ямке самозабвенно пела, протирая левер от росы. Явно собралась стрелять.
– Где Митя? – рыкнул я.
– Успокойся, милый, – улыбнулась мне жена. – Здесь. С нами. Где еще быть нашему сыну? Вон там за камушками сидит, – указала она на три крупных валуна.
– Ты совсем дура, таскать сына туда, где стреляют?
– Можешь орать сколько захочешь, – ответила жена с милой улыбкой и победным взглядом. – Но избавиться от нас и сбежать в свой мир тебе не удастся.
– Дура. Тут люди умирают за то, чтобы вы ушли в безопасное место. А ты что творишь? Теперь и на вас отвлекаться прикажешь?
– Зачем на меня отвлекаться? Я стрелять умею, – щелкнула жена зарядной скобой и добавила патрон в подствольный магазин. – У меня с собой сто патронов. Десять зарядов ружья. Так что за нас не бойся. Ты мне лучше другое скажи: зачем ты оделся в ту одежду, в которой сюда попал?
– Та-а-ак… – пропустил я мимо ушей ее последнюю фразу. – Слушай мою команду. Сейчас же выдвигаешься к водопаду, что впадает в озерцо на тропе к месту ухода богов. Помнишь его?
– Помню.
– Так что мимо тебя мы не пройдем. Засядешь с Митей выше водопада и никого не пускай на тропу, кроме нас. Мы там будем примерно через три часа. Смотри нас не подстрели.
– Вас я всех в лицо знаю, – ответила Элика. – Да и одеты вы одинаково. Поцелуй меня, и мы пойдем.
Элика подтянула к себе свой ранец.
– До камней, где Митя, двигай ползком, – посоветовал я.
– Не учи горянку по горам ходить, – фыркнула женщина.
Дождался, пока жена уползла к сыну. Слышал шорох ее передвижений, но не видел. Скрытно двигалась, что меня порадовало.
А сам сел думу думать. Что теперь делать с таким живым грузом в боевой обстановке?
– Что, командир, жена пришла свой хутор отбивать? – спросил подползший командир звена штурмовиков.
– Именно. Не знаю, что на нее нашло?
– Как что? Кровь велела, – убежденно ответил капрал.
– Почему тогда ее братья не пришли?
– Братья ее четко выполняют приказ старшего в роду – твой. А жена имеет право на свое мнение в таком вопросе, – просветил капрал.
Сколько вот живу среди горцев, а так до конца их и не знаю.
– Сколько врагов осталось?
– Десяток-полтора. Не больше. Главное, командир, чтобы нам патронов хватило. Тогда всех здесь положим.
– Это наши горы. Чужакам они не помогают, – ответил я.
– Вот именно, командир. Правильно сказано.
Звонко хлестанул по ушам выстрел из винтовки снайпера.
– О! – улыбнулся капрал. – Еще минус один. Прорвемся.

Через два с половиной часа все собрались у водопада. Ну как все – разведка еще не подошла. Пока их ждали, сварили ужин на маленьком бездымном костерке в ямке. Бульон из пемикана с лапшой. Не шибко вкусно, зато питательно. Для Мити жена не забыла что-то положить в свой ранец.
Вернулась разведка, когда уже начало темнеть. Доложилась:
– Командир, находники все ушли на хутор. Ночевать, скорее всего, будут там. Их девять человек осталось.
Их девять, нас пять, не считая жены с сыном. Не лучший расклад. Тем более враги показали, что воевать они умеют.
Принял, насколько мог, торжественную позу.
– Бойцы, благодарю за службу. Первая задача – сбросить врагов с хвоста каравана герцога – выполнена вами успешно. На завтра нам надо увести их в сторону. Вон туда, – махнул рукой в гору. – Теперь всем спать. Дежурство по очереди. Капрал, распорядись.
И заснул как убитый. Жутко устал.
Наутро ушли в гору на плато. Оторвались всего на четыре часа. Потом пришлось делать засады.
Враги со свежими силами, подобрав все трофеи, в том числе и с хутора, стреляли чаще. И точнее.
На плато с сумрачным лесом вышли только я с семьей и Ягр. Остальные полегли, забрав с собой минимум по одному врагу. Патронов у нас почти не осталось, но мы упорно тащили с собой тяжеленные пулеметы.
Потом и Ягр вдруг осел на ярко-зеленый мох.
– Извини, командир, что не выполнил до конца свой долг, – запузырил он яркой кровью на губах. – Шаль ко мне домой не носи: умерла моя мать этим летом.
Сумрачное небо, прорывающееся сквозь густые ветви, остановилось в его глазах.
– Видишь, к чему привело твое непослушание, – упрекнул я жену. – Все погибли, защищая тебя, вместо того чтобы отступать по правилам. Какие ребята были! Какие бойцы!
– Нам лучше отсюда уйти, – сказала жена, не отвечая на мои упреки.
Снял диск с пулемета Ягра, выщелкнул из него оставшиеся патроны, а сам пулемет утопил в ручье. Диск забрал с собой. Чтобы враг не мог этим оружием воспользоваться.
И аля-улю козочками по горам.
Дважды еще пришлось устраивать пулеметные засады. Элике запретил стрелять – у нее патроны охотничьи на дымном порохе. Демаскируют.
Когда вышли на заветную поляну, облегченно вздохнул. Пришли. Там нас не догонят.
Но тут раздался рассерженный крик:
– Стой, Кобчик! Стой! Не уйдешь от меня, проклятый байстрюк герцогский. Отвечай, где мой сын?
Господи, отвяжется ли когда-нибудь от меня этот барон?
Бывший майор Тортфорт, тяжело дыша, стоял один, без сопровождения. Неужели мы с Эликой умудрились всех оставшихся покоцать? Или они отстали от него? Барон держал в руках ППГ, явно затрофеенный у моих павших бойцов, направив его на нас. На нем была надета серо-голубоватая шинель республиканского солдата без погон. А беретку он где-то потерял по дороге.
Я машинально нажал на спуск пулемета, но верный надежный «гочкиз» только клацнул ударником – патроны кончились.
И я просто-напросто швырнул в Тортфорта тяжеленной железякой.
Не добросил.
А жаль.
– Зачем тебе сын? Тебя все равно повесят за измену, – крикнул я ему, задвигая за спину Элику и Митю. – А так хоть один Тортфорт останется на развод. Но уже как рецкий дворянин.
– Ненавижу! – заорал Тортфорт и поднял автомат.
Что-то перестал мне нравиться этот глобус.
Громкий металлический щелчок показал, что и у врага тоже кончились патроны. Уфф!.. Это ж какая эйфория сразу окутала всего меня.
– Стой там, где стоишь, если жить хочешь, бывший майор, – крикнул я и достал из кобуры «миротворец», передернул затвор, одновременно подталкивая спиной своих присных, вдавливая их в поляну меж деревьев с метками, которые я оставил, когда попал в здешний мир. Не забывал при этом Тортфорта держать на мушке.
Тортфорт тут же бросил свой автомат в снег. Не герой. Правильно от него Илгэ детей не хотела.
Что ж… Надо попробовать…
Вряд ли Тортфорт тут один. Подозреваю, что другие, жаждущие нашей крови, просто отстали.
Я взял на сгиб левой руки Митю, продолжая целиться в Тортфорта, хотя попасть в него с того расстояния, что нас разделяло, даже из «миротворца» весьма проблематично.
– Элика, встань передо мной и прижмись ко мне, – попросил я, когда мы оказались ровно между тремя метками на стволах треугольником по краю поляны.
Руку с пистолетом, направленным на Тортфорта, я положил жене на плечо.
– А теперь мы, закрыв глаза, резко садимся на корточки, – выдал инструкцию.
– И что будет? – откликнулась Элика.
– Если все срастется, то спасемся, – усмехнулся я в ответ.
– Мы попадем в твой мир ушедших богов? – спросила жена с невнятной надеждой.
– Да, – ответил я, хотя не был на сто процентов в этом уверен. – И… на счет три. Присели. Раз…
Глаза Тортфорта были как у волка, который в кустах какает. Он умудрился, пока я разговаривал с женой, вдвое сократить расстояние между нами. И я, прежде чем присесть, в него выстрелил.
Ненавижу гада.

– Получилось, значит, – протянул я по-русски, озираясь на стоящие окрест нас зрелые березы сталинской еще посадки по проекту «Преобразования природы». Голые ветки на фоне рыхлого снега напоминали японские гравюры. Ноябрь где-то. Или март. Только уже или еще – не понять. Снег вокруг, но нехолодно. Так… плюс-минус ноль.
– И никаких Тортфортов, – усмехнулся грустно. И непонятно было: попал я в него или не попал. Его удача…
Есть такой старый анекдот. Чемпион по пулевой стрельбе стоит у памятника Пушкину и недоумевает: «Как же так… Несправедливый мир. Попал-то Дантес, а памятник стоит Пушкину?»
– Что ты говоришь? – переспросила Элика по-рецки.
Я и не заметил, что бормочу все это себе под нос. По-русски. Причем не отводя ствола от того места, на котором мы проявились. Вдруг Тортфорт сдуру рванет за нами?
– Здравствуй, мир ушедших богов, будь он неладен, – перешел и я на рецкую мову. – Ну что ж, давно тебя надо познакомить с моей мамой, – поцеловал я жену в нос. – Пойдем-ка, милая, в сторонку от этого места, а то засосет, не дай бог, еще обратно под пули.
Тут мой взгляд упал на пулемет, валяющийся недалеко в снегу. Ручной «гочкиз». Мой. Вот ведь незадача… Вроде как далеко я его зашвырнул. Нехорошо. Как сейчас примут нас в Павшино менты под белы ручки, так и срок мне впаяют за незаконное ношение. Плюс «три гуся» за незаконное изготовление оружия – аналогов-то его в нашем мире нет. И Элике тоже – с ее плеча свисал левер на хорошем кожаном ремне. Какие тут два патрона, которые менты подбрасывают из жадности, но чтобы можно было честно написать в протоколе «боеприпасы» во множественном числе? Ничего им и придумывать тут не надо. Все налицо.
Огляделся. Нашел место.
Отцепил от ранца малую пехотную лопатку и стал отгребать снег.
А потом еще срезать дерн и долбить смерзшуюся землю.
Элике наказал стоять на атасе и внимательно смотреть по сторонам, чтобы не застукали меня за этим занятием. А сам копал и копал, отбрасывая землю на кусок брезента, запасливо положенный в ранец еще на хуторе в горах Реции. После первого штыка пошло легче. Земля не успела промерзнуть в глубину.
Землю относил в брезенте метров за двадцать в разные стороны и прикапывал под снег.
Через час в яму наконец-то упал пулемет с последним пустым диском, левер Элики и ее же патронташ, мой «миротворец» в кобуре, снятый с ремня, и запас патронов к нему, дерринджер Элики, который она хотела припрятать, но не посмела меня ослушаться.
Вроде все. Больше у нас ничего такого криминального нет. Разве что кортик. Но я с ним не расстанусь – наградной, сойдет за исторический раритет. Да и спрятан он хорошо в потайном кармане бекеши, в который можно залезть как изнутри, так и с наружного кармана.
Брезентовую сумку от пулеметных дисков решил оставить. Будет хоть куда пластиковую соску для минеральной воды положить. Дорога дальняя, и о ребенке надо заранее позаботиться.
– Зачем ты закапываешь наше оружие? – с тревогой спросила жена. – Чем мы себя защищать будем?
– Оружие нас в этом мире не защитит, – пояснил я. – Наоборот. Нас разлучат и посадят по разным тюрьмам, а сына отдадут в приют. Власти здесь запрещают народу носить оружие. Боятся.
– Чего боятся? – не поняла женщина.
– Вооруженный народ – вольный народ.
– Если здесь все так плохо, то зачем мы сюда пришли?
– У нас выхода не было. Или верная смерть там, или сюда. В любом случае прости меня за то, что разлучил тебя с родными.
– Я уже говорила тебе, что ты моя родня. На всю жизнь, – и как ударила меня сапфировым взглядом.
– Говорила. Помню, – смутился я.
– Вот и не спрашивай меня больше об этом. Кто ты здесь?
– Крестьянин. У моей семьи здесь хутор.
– Не жалко тебе бросать свои города и заводы?
– Я тебе скажу древней мудростью моего народа: не жили богато – не хрен привыкать.
– По крайней мере, в этом мире ты не сбежишь от меня воевать, – обрадовалась жена. – И города строить не уедешь. И детей будешь делать только мне.
– Кто знает, как жизнь вывернет… – только и смог я ответить. – Могу гарантировать только то, что добровольно никуда я от тебя не денусь. А вообще, с войны всегда возвращаются домой и занимаются мирным трудом.
Присыпал я ямку землей, утрамбовал, аккуратно уложил обратно смерзшийся дерн, завалил снегом, даже утоптал его слегка. Потом понял, что сделал глупость, и снова накидал снега с ближайших сугробов. Все равно идиотская маскировка. Вокруг наших следов немерено.
Тут Элика решительно расстегнула на своем ранце ремни и сдернула свернутую в рулон кошму. Расстелила на снегу и стала выкладывать на нее запасенную в дорогу снедь.
– Это ты права, – согласился я. – Подкрепиться в дорогу не мешает.
– Я тут о другом подумала, Савва. Вряд ли кто будет искать клад на том месте, где люди обедали. Не забудь потом намусорить здесь. Объедками и очистками.
– Умница ты моя, – улыбнулся я. – Люблю тебя.
– Взаимное чувство, – ответила жена с серьезным выражением лица. – Что дальше?
Покопался в карманах всей одежды, с которой я попал в мир Элики… Паспорт. Старый проездной. Две тысячи триста рублей бумагой да еще червонцев монетой штук пятнадцать. Остальную мелочь даже не стал считать. Карточка Сбербанка… А сколько на ней денег было?.. Не вспомню уже. Вряд ли много. Да что толку? Я и пин-код от нее не помню совсем.
Впрочем, до дома доехать хватит, если не шиковать дорогой.
Маршрут у нас не шибко сложный, но муторный. С пересадками. От Павшино в Москву. Но не на вокзал, где по определению полно всяческих ментов и прочих профессиональных соглядатаев, а к ближайшей станции метро. Подземкой в «Теплый Стан» с пересадками, а там автобус до Воротынска или маршрутка какая междугородняя от частника. Три часа в пути. А там еще до хутора добираться… Хуже будет, если прямого рейса на Воротынск не будет, придется тогда и в Калуге пересадку делать.
Посмотрел на солнышко. Где-то около десяти утра. Успеем за светлый день, если повезет.
– Собирайся-ка, радость моя. Нам в темпе вальса минут двадцать топать до станции пригородного поезда.
Оглядел Элику. Одета она для Москвы вроде даже нормально. Желтые ботинки с высокой шнуровкой, почти до колен. Краповые галифе. Крытая серым сукном бекеша несколько странного покроя и шапка каракулевая, похожая на кубанку. Тоже серая. Ремень кожаный в коричневу. Ранец необычный разве, но мало ли что кто носит… В московской толпе и не такие оригиналы встречаются. Разве что убрал я ее белые волосы полностью под шапку. Слишком они выбиваться будут из толпы. Внимание привлекать не стоит.
А двухгодовалого ребенка можно в наше время одевать, как хочешь. Насколько фантазии хватит.
Сам я, кроме такой же серой бекеши с черной каракулевой опушкой, весь в том, в чем из нашего мира провалился: летная камуфла, сапоги юфтевые и свитер грубой домашней вязки. Шапка только черной смушки с лаковым козырьком от зимней униформы воздухоплавателя. Кокарду имперскую снять, и готов.
Ранец – близнец торбы жены. Привет от Эллпэ. Спасибо тебе, добрый человек, за все.
Долго думал, не избавиться ли мне от френча с орденами и от имперских бумаг в ранце. Но решил оставить на память. Родным доказать, что не мог я им весточку подать.
– Так… Поели? Всем пописать, потом будет и некогда, и негде. Ничему не удивляться и больших глаз не делать. Хочешь что-нибудь спросить – спроси тихо на ушко. Шепотом. Рецкого языка тут никто не знает. Так что не стоит привлекать к себе лишнего внимания, – выдал я инструкцию.
Дождался окончания процедур окропления семьей лесного снега и взял сына на руки.
– Пошли, помолясь.
Жена послушно поплелась за мной, проваливаясь в намерзший наст. Остановилась. Спросила с надеждой:
– А ушедших богов мы увидим?
Я лишь рассмеялся в ответ.
– Не вижу ничего смешного в моем вопросе, – обиделась Элика.
– Нет их в нашем мире. Если и были, то транзитом проехали. Задокументировано разве, что некий Сын Божий посещал нас две тысячи лет назад. Но люди его не приняли и казнили жестоко. Распяли на древе. С тех пор на нашей Земле богов нет – одни религии.
– Жаль, – вздохнула жена. – Пошли тогда. Некрасиво тут у вас.
Сам знаю, что по сравнению с Рецией Подмосковье красотами не блещет, блекло все, но меня задело. Не ожидал от себя такого географического патриотизма.
Вскоре наш путь пересекли натоптанные в лесу широкие дорожки и через пятнадцать минут между деревьями проглянули высокие многоэтажные дома бежевого кирпича. Потом лес расступился, и стала видна железная дорога с гудящей на ней оранжевой электричкой и сближающееся с ней Волоколамское шоссе, полное машин, спешащих в обе стороны по три ряда. Через шоссе за оградой старого парка виднелись крыши старого Красногорска.
В ясном небе висел над шоссе, грохоча лопастями, гаишный вертолет. «Ментокрылый мусоршмит».
– Это и есть мир ушедших богов? – спросила Элика, казалось, совсем не ошарашенная раскинувшейся картиной.
Мне показалось, что мой мир ей не понравился.
– Какой есть, – отвечаю. – Не знаю, как там насчет богов, но это точно похоже на мой мир. Где живут мои родители и остальные родственники. Только до них придется долго добираться. Настройся на тяжелый день.
– Когда с тобой было легко? – подколола меня жена.
На станции «Павшино», памятуя, что именно на этом перегоне контролеры любят ловить «зайцев», купил два билета до станции «Тушино».
В переполненный вагон заходить не стали. Отстоялись в тамбуре. Благо недолго.
Контролеров на этот раз бог отвел, так что зря я на билеты тратился.
На входе в метро, пока стояли в очереди за магнитными билетами, Элика не удержалась и спросила:
– Что это? – и повела головой, как бы оглядываясь вокруг.
Несмотря на рабочее время, в метро ломилась плотная толпа.
Обратно наружу народа выскакивало не меньше.
– Железная дорога, только под землей. Под всем городом, – попытался я ее успокоить. – Метро называется.
– Долго нам на ней ехать?
– Долго. Причем с пересадкой. Но поверху мы и до завтрашнего дня не доберемся. В Москве метро – самый быстрый транспорт.
– Поцелуй меня, чтобы хватило на все терпения, – попросила жена и, получив испрашиваемое, пошла по лестнице вниз. Посмотрела, как окружающие управляются с билетами, и, поступив так же, смело миновала турникет и встала, ожидая меня, который проходил за ней с сыном на руках.
Полицейский сержант, флиртовавший на подземной станции с симпатичной полиционершей, даже не посмотрел в нашу сторону. Его напарнице тем более было ни до чего. Судя по ее лицу, она решала самый важный вопрос в своей жизни: дать или не дать?
А у Элики новое развлечение – эскалатор. Лесенка-чудесенка. Как маленькая, ей-богу, еле оторвал. А вот подземные дворцы – творения Лазаря Кагановича она восприняла как должное. Наше счастье, что не попали мы в метро в час пик и проехали с относительным комфортом. Часть пути даже сидя.
Кавказцев в Москве стало больше, впрочем, как и таджиков, и даже негров. Пытались некоторые горячие товарищи подкатывать к Элике внаглую, но инстинкт самосохранения у детей гор работает отлично. Разок заглянув в мои глаза и прочитав в них, что я за свою женщину буду их резать прямо здесь наградным кортиком и прямо сейчас, резко меняли курс. Некоторые даже с извинениями. Однако вылез я из метро весь на измене и мокрый как мышь.
Наше счастье, что автобус на Воротынск – старый, разболтанный, незнамо как доживший до сегодняшнего дня украинский ЛАЗ, доканчивающий свой век на этой трассе, уже стоял у метро «Теплый Стан» и водитель сам торговал билетами. Кавказцев вокруг не было и к жене никто не приставал, а то бы я точно кого-нибудь особо борзого зарезал. И это было бы не айс – оставлять Элику один на один с этим негостеприимным миром. Без знания языка к тому же.
Тронулись, пересекли МКАД, протырились в пробке по шоссе между «Икеей» и строительным рынком и дальше поехали свободней. До «Внуково» вообще как на автобане.
Я облегченно выдохнул сквозь зубы, глядя на чахлый лесок по обочинам шоссе и на самолеты, что низко над нами с ревом двигателей заходили на посадку во «Внуково».
Ничего уже не хотелось, но пришлось отвечать на вопросы, возникшие у жены. Теперь это было относительно безопасно. Впрочем, вскоре она заснула, откинувшись на высокую спинку сиденья. День был уж больно длинный и утомительный.
А вот Митя глазел по сторонам с интересом и любопытством.
– Смотри, парень, где жить придется. Где русским станешь, – с теплом прошептал я ему на ухо. – Смотри на Русь.

Дальнобойщики, подобравшие нас на окраине Воротынска, скорее всего из жалости к нашему маленькому сыну, высадили нас на повороте к ППД вертолетного полка, куда вело двухполосное асфальтовое шоссе, уже потрескавшееся и в частых заплатах, и дальше погнали куда-то свой носатый американский грузовик.
За полком родной хутор Кобчиков. Нам туда.
Пока шли в сторону полка, Элика вываливала на меня свои впечатления, потом выдала. Вполне категорично:
– Дурак ты, Савва, ты и в моем мире хотел такое же безобразие устроить, как здесь, со всеми своими моторами, тракторами и самолетами?
Что ей ответить? Я и сам не знаю. Несло меня вверх по течению, я и не сопротивлялся. А кто бы на моем месте сопротивлялся, рубаху рвал и пуп царапал, крича: «Оставьте меня лучше с кайлом в стройбате»? Вам смешно? Мне тоже.
Потом пошли деньги. Иной раз шальные и много. Кто отказывается от денег?
А деньги – они такая сволочь, что с определенного количества заставляют тебя самого бежать за ними туда, куда им хочется. Им, а не тебе. Деньги – хороший раб, когда их мало. Когда их много, они твой хозяин. Часто жестокий хозяин.
А с другой стороны, и без меня рано или поздно они там свой мир сами загадят не хуже нас. Нет другого рецепта для цивилизации двигать технический прогресс, кроме как загадить все вокруг мусором. Культурный слой, чтоб его.
Темный лес закрывал горизонт. Горбатые поля вокруг покрыты снегом. Отметил про себя, что снега навалило вполне прилично – будет урожай. А дорогу, видно было, утром чистили трактором. И шли мы по ней, можно сказать, с комфортом, пока не уперлись в знакомый выносной контрольно-пропускной пункт вертолетного полка.
С полосатым шлагбаумом.
Вспомнилось, как мы школьниками спорили, что называть его следует «шлагайзен», потому как сделан он из железной трубы, а не из дерева.
Как обычно, на КПП стоял целый наряд – автоматчик в каске под грибком службу тянул, а пара его сменщиков, в отличие от часового, курила, укрыв сигареты в ладонях от ветра у двери в вагончик караулки.
– Стой. Предъяви пропуск, – привычно прогнусавил часовой простуженным носом, выйдя из-под грибка. Но, видя со мной женщину и маленького ребенка, автомат с плеча сдергивать не стал, а вынул платок и шумно высморкался.
Мы с удовольствием остановились – устали уже топать в горку. Особенно Элика с Митей, которого последнюю пару километров я тащил на руках сладко спящего.
– Старший прапорщик Проноза в ОБАТО еще служит? – спросил я караульного вместо приветствия.
И отдал Элике сына в руки.
– Начальник капэпэ, на линию, – крикнул солдат вместо ответа в сторону отдельно стоящей щитовой бытовки с едва дымящейся трубой над ней. И снова стал пялиться на Элику. Что поделаешь: Элика красивая, а солдатик минимум полгода баб не видел.
Вылезший из здания заспанный сержант-контрактник в наспех наброшенной на плечи зимней камуфляжной куртке показался мне смутно знакомым, но через наш хутор много солдатиков прошло на разных работах. Особенно когда те срочную службу тянули.
Я повторил свой вопрос и сержанту.
– А ты кто такой ему будешь? – поинтересовался начальник поста, зевая.
– Деверь я ему. Я Кобчик, – удовлетворил я его любопытство и протянул свой паспорт с хуторской регистрацией. – Савва Кобчик.
– Вроде да. Служит. Не слышал я, чтобы он увольнялся, – отвечал сержант, листая мой основной документ гражданина Российской Федерации. – Только прапорщиков в армии больше нет. Ликвидировали как класс. Теперь он у нас мамлей, младший лейтенант.
И все солдаты в наряде озарились идиотскими улыбками. Они и так с них не сходили, как только они уставились на Элику. Даже спрятав волосы под шапку и завернувшись в платок, утомленная жена моя выглядела очень привлекательной. Несмотря на усталость.
Я тоже хмыкнул, представляя, как зять обижается теперь, когда его в шутку обзывают «младшим прапорщиком» за одну звездочку на погоне. Но сказал другое:
– Тогда сообщи ему, что Савва домой вернулся. С женой и сыном. – И добавил через несколько секунд: – Мы устали. Путь был долгий.

Москва 
Ноябрь 2015 – январь 2019 

Приложение 2

Ордена Империи

Солдатский крест  – присваивается исключительно за личную храбрость на поле боя перед лицом врага. Награждаются им только в военное время от имени императора. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.
1-й класс – знак ордена носится на булавке на левой стороне груди ниже петличных наград.
2-й класс – знак ордена носится в петлице, а при полевой форме только ленточка в петлице.
Рыцарский крест  – присваивается исключительно за личную храбрость перед лицом врага тем, кто уже имеет Солдатский крест 1-го и 2-го класса. Имеет вид Солдатского креста, но носится на шее. Награждение Рыцарским крестом одновременно автоматически возводит человека в личное дворянство как «имперского рыцаря».
Имперский крест  – высший орден империи, присваивается за особые заслуги перед всей империей. Дарует потомственное дворянство. Знак ордена носится на широкой ленте через плечо. Офицер или чиновник, получивший Имперский крест, возводится автоматом в следующий чин с абсолютным старшинством по производству в новом чине.

Ордена королевства Ольмюц

Орден Бисера Великого  – высший орден Ольмюцкого королевства.
Имеет пять степеней.
1-я степень – знак ордена носится на широкой ленте через правое плечо и со звездой ордена на левой стороне груди.
2-я степень – знак ордена носится на шее и со звездой ордена меньшего размера на левой стороне груди.
3-я степень – знак ордена носится на шее.
4-я степень – знак ордена носится в петлице.
5-я степень – медаль ордена «За полезное», носится в петлице на ленте ордена.
Крест военных заслуг  – присваивается королем за военные заслуги исключительно в военное время. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.
Крест военных заслуг с мечами  – присваивается за личную храбрость перед лицом врага.
Крест военных заслуг с венком  – присваивается за военные заслуги, связанные с командованием людьми.
Крест военных заслуг с венком и мечами  – присваивается за заслуги, связанные с командованием людьми, и проявленную при этом личную храбрость перед лицом врага.
1-я степень – знак ордена носится на широкой ленте через левое плечо.
2-я степень – знак ордена носится на шее.
3-я степень – знак ордена носится в петлице.
4-я степень – медаль ордена «За отвагу», носится в петлице на ленте ордена.
Кавалер любой степени Креста военных заслуг имеет привилегию на непосредственный суд самого короля.
Король может в знак особых заслуг присвоить уже выданному ордену трофей, который носится над верхним лучом креста. Имеет вид разнообразной военной арматуры на фоне штандарта или скрещенных знамен. Может быть присвоен и в мирное время.
Золотое оружие с надписью «За храбрость»  с темляком ленты Солдатского креста – награждают главы автономных субъектов империи (короли, герцоги и т. п.), так как Солдатским крестом может наградить только император. Считается равным Солдатскому кресту 2-го класса, но более почетной наградой.
Знак за ранение «Слава пролившему кровь за Родину». 
Одно-три ранения – знак серебряный.
Свыше трех ранений – золотой.
Носится на булавке ниже Солдатского креста 1-го класса.